Глава 25

Рита

Мне кажется, эти дни тянутся и летят одновременно. Мы с Тохой видимся каждый день. Рестораны, парк, кино, каток, боулинг… Мне кажется, моя жизнь ещё никогда не была столь насыщенной, как за эти несколько дней.

Он смеётся, когда видит, как я поднимаю с пола кеглю, закидывает руку мне на плечи, будто так и надо, и я уже не понимаю: мажор играет или это всё происходит по-настоящему.

Когда он целует, мой мир вздрагивает, словно кто‑то перевёл картинку в другой формат, всё становится слишком ярким. Его ладонь на моей спине доводит до мурашек, дыхание у щеки сводит с ума, а ласки способны довести до звёзд перед глазами.

Я каждый раз шепчу себе одно и то же: «Не вздумай влюбляться. Не смей. Это игра».

Повторяю, как заговор, даже ночью, когда телефон вибрирует от его сообщения: «спи сладко, солнце». Его голос потом стоит перед ухом до самого утра, кажется, будто он всегда рядом.

Мы словно везде: то в маленьком кафе на углу, где пахнет кофе и ванилью, то на скамейке у фонтана, где я смеюсь, потому что он облился капучино. Тоха умеет быть лёгким. Настолько лёгким, что рядом с ним тают все мои защиты.

Но в глубине души таится тревога: всё это слишком хорошо, слишком живо для просто игры.

Сейчас я иду по коридору универа, в руках папка с лабораторными, мысли витают где‑то в воздухе. И вдруг впереди я вижу Тоху. Стоит в стороне, с парнями. Они смеются, громко переговариваются между собой, как и всегда. С ним Вадя, Паха, ещё двое парней.

Сердце ухает так резко, что я едва не спотыкаюсь. Глупо, но хочется подойти, просто поздороваться. Вроде ведь ничего особенного… Но когда наши взгляды встречаются, в животе всё выворачивает.

Ровно столько же будет глупо просто пройти мимо, когда вчера мы целовались весь вечер без остановки, когда губы до сих пор чуть припухшие от его напора.

Иду к ним, Тоха видит меня, и на секунду что‑то меняется в его лице.

— Привет, — голос выходит тише, чем хотелось бы. Кажется, что меня никто не услышал.

— Ну здаров, хромая, — фыркает блондин. А нет, все-таки меня услышали. — Чё те надо?

Ребята захихикали. Один толкает другого в бок, кто‑то свистит, и у меня всё резко оседает внутри.

Секунду жду, что Тоха встанет за меня. Откроет рот, скажет хоть что‑то, но…

Он молчит. Стоит, будто не знает, куда деть руки. Смотрит то на меня, то на своих и ничего не происходит.

Вот это тишина громче любого смеха. В горле пустота, а сердце будто в пропасть падает. Да, Тоха ничего мне не обещал, я толком не знаю, что происходит между нами. Понимаю, что это все, скорее всего, просто игра, да. Но все равно какого-то черта дико хреново себя ощущаю. Как полная дура.

Я тут же беру себя в руки, делаю вдох, пытаюсь ухмыльнуться, хотя пальцы дрожат.

— Да ничего, — тяну. — Уже ничего.

Парни сперва зависают, потом кто‑то фыркает:

— Ну так иди куда шла. Че стоишь тут, воздух нам портишь?

У меня внутри вдруг разливается ледяное спокойствие, как после ожога. Больно, но уже без паники. Может, это и есть способ выжить.

— Смотри не задохнись, придурок! — рычу я, не сдержавшись.

Тоха вдруг оживает, берёт меня за локоть.

— Рит, погоди.

Отводит в сторону от его стайки.

— Не обращай внимания, ладно? Они просто идиоты.

Он говорит тихо, почти шёпотом, а у меня в груди что‑то хрустит.

— А‑а‑а… — я выдыхаю, иронично киваю. — Ясно. Они ничего не знают, а ты меня стесняешься.

Он морщит лоб:

— Да нет, это не так.

— Да брось! — я срываюсь. — Я же всё вижу, Тоха! Когда нас никто не видит — ты совсем другой. А теперь молчишь, будто я для тебя никто!

Слова летят сами. Горло греет злость, но под ней прячется чистый страх. Страх, что он и правда играл. А я? Играла ли я? Вот, в чем вопрос.

Мажор хватает меня за руку.

— Рит, не накручивай...

— Не ври.

— Я не вру, — говорит глухо. — Просто… Я не хотел пока никому рассказывать. Говорят же, счастье любит тишину.

Я горько усмехаюсь, почти кричу:

— Да к чёрту твоё счастье! Сам и оставайся в своей тишине!

Поворачиваюсь, собираюсь идти дальше. Пусть он катится на все четыре стороны! Пусть эта игра взорвётся к чертям, мне плевать, мне не больно.

Но он снова перехватывает.

— Рит, стой! — в голосе что‑то новое, будто сам не верит, что говорит это. — Ладно. Хочешь огласки, да? Окей.

Я не успеваю осознать, что происходит. Он делает шаг, один, второй. И вдруг всё вокруг будто растворяется. Его руки ложатся на мою талию, губы горячие и настойчивые.

Я пытаюсь отстраниться, но потом понимаю, что уже поздно. Мир сужается до его запаха и того, как пульс взлетает к виску.

Позади кто‑то выкрикивает что‑то ржачное, кто‑то свистит, кто-то хлопает в ладоши. Всё кажется далеким и глухим, только ладони парня держат меня будто якорь, как в один из вечеров на катке, когда он не дал мне упасть.

Смешно, ведь тогда я боялась льда, а сейчас его самого.

Тоха отрывается от меня, дыхание сбито, глаза такие, что я не могу выдохнуть.

Тишина. Даже его друзья на пару секунд рты позакрывали.

Я чувствую его вкус, сладкий и горьковатый одновременно, как кофе без сахара.

И где‑то вдалеке внутри звучит шепот подсознания:

«Не влюбляйся. Не вздумай…»

Но поздно: я уже падаю, и нет никакой игры. Только Тоха и это идиотское чувство, которое я так тщательно прятала, как бесполезный огонёк в ладонях.

Мажор смотрит на меня чуть виновато, чуть растерянно, но не отрывает взгляда ни на секунды.

— Видишь? — тихо спрашивает. — Теперь знают все. И ты знай, что я вовсе тебя не стесняюсь.

А я лишь молчу. Потому что сказать больше нечего. Потому что мне вдруг начинает казаться, будто с этим поцелуем мы оба перестали играть.