Глава 40

Антон

Лежу на кровати и смотрю в потолок, будто он может мне что‑то сказать. Или подсказать, а может и вовсе объяснить, зачем я вообще остался жив.

Врачи говорят, что восстановление идёт быстро. Организм крепкий, молодой, выкарабкается, поэтому скрипя зубами меня все же отпустили домой. Тело почти не болит. Пара шрамов, куча швов, несколько ребер сломано, зато синяки уже сошли и слабость ещё есть, но терпимо. Хуйня, короче. Не смертельно.

А вот внутри… Там пиздец.

Такое чувство, будто меня изнутри выжгли дотла, без остатка. Как после того самого пожара: всё чёрное, пустое, мёртвое. Я будто пустая оболочка. Ходячий труп, которому забыли объяснить, зачем он ещё дышит.

Я чувствую себя ничтожеством. Жалким, убогим. И это ощущение не уходит ни на секунду. Даже когда мать суетится, даже когда врач что‑то спрашивает, даже когда я заставляю себя встать и пройтись по комнате, чтобы не лежать пластом, как овощ.

Риты нет, и это убивает сильнее любых переломов.

Я пытался ей позвонить. Честно. Брал телефон, смотрел на её имя, а потом клал обратно. Писал сообщение, стирал. Снова писал, снова стирал...

А потом понимал: а нахуй? Уже нет смысла. Вдруг она уже забыла меня?

Вдруг живёт своей нормальной, привычной жизнью, без меня, без этой хуйни, без моих заёбов и страхов?

Я ведь сам её прогнал.

И, блядь, когда это сделал, мне ведь даже не сразу стало плохо, даже наоборот. Будто отпустило, будто правильно поступил. Так, наверное, лучше. Для неё уж точно лучше.

Я боюсь любить. До дрожи, до паники.

Боюсь, что моя броня рассыпется к хуям. Что я не смогу держать чувства в узде, что стану уязвимым. А это значит, что мне снова будет больно.

Нет уж, извольте. Не хочу больше этой хуйни.

Я переворачиваюсь на бок, беру пульт и бесцельно щёлкаю каналы. Там какие‑то мутные рожи, реклама, тупые шоу, короче, всё одинаково пустое. Как и внутри меня.

Силы быстро кончаются, но я всё равно стараюсь делать хоть что‑то.

Главное — не чувствовать ничего. И вдруг телефон на тумбочке начинает звонить.

Я даже не сразу реагирую, звук будто доходит с опозданием. Потом поворачиваю голову… И сердце уходит в пятки.

Рита. Это её номер.

Что‑то внутри с хрустом трещит, как старая ветка под подошвой ботинка.

На миг кажется, что мне показалось, что это глюк, что мозг просто издевается, подсовывает желаемое вместо реального. Но нет. Экран не врёт, это реально она.

Руки дрожат, когда я беру трубку. Как у ебаного подростка, которому впервые позвонила девчонка, а не у взрослого парня, который, по идее, должен уметь держать себя в руках.

— Рита?

В ответ слышу только тишину. Я замираю в ожидании её ответа, даже дышать забываю.

Может, ошиблась? Случайно нажала? Телефон в кармане сработал?

И тут я слышу её тихий, надломленный всхлип. Негромкий, почти незаметный, но его хватает, чтобы всё во мне поехало к хуям.

И всё. Всё во мне рвётся окончательно. Без шансов на восстановление.

Резко подскакиваю на ноги, аж перед глазами темнеет, в висках стучит, но мне похуй. Начинаю ходить из стороны в сторону, как зверь в клетке, которому некуда бежать и не на кого броситься.

— Рит… ты плачешь?

Снова тишина, и это хуже любой пытки. Хуже крика, хуже истерики. Эта тишина давит, душит, ломает.

Сердце сжимается так, что становится реально страшно. С ней точно что‑то случилось. Я это чувствую нутром, каждым своим органом.

— Что случилось, прошу, не молчи… — голос срывается, превращается почти в хрип. — Тебя кто‑то обидел?

В этот момент все обиды испаряются. Все мои «я решил», «так будет лучше», «мне нужно держать дистанцию», летит к хуям, сгорает, как бумага в огне.

Мне плевать на себя. Плевать на своё состояние, на боль, на страхи. Мне важно только одно: чтобы с ней всё было хорошо. Чтобы живая была, целая, дышала ровно.

Бля, как же я хочу быть рядом.

Обнять. Уткнуться лбом в её волосы. Сказать, что я здесь, что она не одна. Что всё будет хорошо, мать вашу, я клянусь, я что‑нибудь придумаю, я всё разрулю.

— Прости меня… — тихо выдыхает она.

И меня будто сжимают в тисках. Медленно, жёстко, без шансов вырваться.

Дышать невозможно. Рёбра ломит, грудь горит огнём. Такое чувство, что сейчас просто разорвёт нахуй изнутри, и я развалюсь прямо здесь, на части.

Я хочу что‑то сказать. Сотни слов крутятся в голове…

«Я рядом…»

«Я виноват…»

«И ты меня прости…»

«Не плачь…»

«Держись…»

«Я люблю тебя…».

Но ни одно не выходит. Всё застревает где‑то в горле, как кость, сука.

Только выдыхаю коротко:

— Рита… Ты где?

Голос выходит мягкий, почти нежный. Я сам от себя такого не ожидал. Будто это не я, а кто‑то другой говорит за меня.

Рита начинает говорить. Голос сорванный, хриплый, рвущийся, будто каждое слово даётся через боль.

— Ты м-можешь… в-вызвать скорую?

И всё летит к чертям снова.

Но на этот раз окончательно.

Разбивается. Взрывается. Режет изнутри так, что хочется выть, орать, бить стены кулаками. Это пиздец, товарищи. Полный, бесповоротный.

— Ты где?! — я уже ору, не узнавая свой голос. — Скажи, где ты! Назови адрес, я сейчас приеду!

Понимаю, что срываюсь. Что мне нельзя. Что врачи, мать, реабилитация, что я ещё слишком слаб, что могу тупо не доехать.

Но мне похуй. Абсолютно. Глубоко и окончательно.

Рита успевает назвать адрес… И звонок обрывается.

Я стою посреди комнаты, с телефоном в руке, и чувствую, как страх сковывает льдом, будто меня изнутри замораживают.

Не теряю больше ни секунды. Вылетаю из комнаты, даже не думая. Спотыкаюсь, хватаюсь за перила, сбегаю вниз, ноги подкашиваются, но я держусь.

— Антоша! Ты куда?! — слышу сзади крик матери. — Сынок, тебе нельзя за руль!

Похуй.

Мне плевать на запреты и последствия. Вообще на всё. Я готов пройти ещё через сотни аварий. Да хоть, мать его, через тысячи. Одно я знаю точно: до цели я доеду, через любые преграды.

Потому что если с ней что‑то случится… Я себе этого не прощу.

Никогда.