Глава 1

Глава 1

Я никогда не думала, что страх может чувствоваться так же, как желание.

Спина прижимается к холодной дверце шкафа с медикаментами. Затылком я чувствую металлическую ручку. А передо мной — он. Виталий Сергеевич Громов. Старший медбрат реанимации. Мой личный ад в белом халате.

Он сделал всего один шаг. Всего один. Но этого хватило, чтобы воздух в ординаторской стал густым, как сироп. Я не могу вдохнуть глубже — мешает его запах. Мыло, хлоргексидин и что-то ещё. Что-то тяжёлое, мужское, от чего у меня немеют пальцы ног и почему-то начинает ныть низ живота.

— Смотри на меня, — тихо говорит он.

Я поднимаю глаза. Это ошибка. Его глаза — серые, почти чёрные сейчас, с расширенными зрачками. В них нет злости. Там что-то пострашнее. Там внимание. Полное, предельное внимание ко мне. К моему лицу, к моим дрожащим губам, к тому, как вздымается моя грудь под форменной блузой. Я чувствую, как ткань натягивается на сосках — они затвердели от страха или от чего-то ещё. Я сама не понимаю.

Я знаю, как выгляжу. Размер 50–52. Мягкие бока, широкие бёдра, высокая грудь, которая никогда не помещалась в стандартные халаты. Тонкая талия — да, она у меня есть, но её не видно из-за всего остального. В школе надо мной смеялись. В колледже называли «наша пышечка». Без злобы, но мне всё равно было больно. Я привыкла быть незаметной. Я привыкла, что мужчины смотрят сквозь меня. Или — что ещё хуже — смотрят на мою грудь, а потом отводят взгляд с брезгливостью, словно я сама виновата, что родилась такой.

А сейчас меня видит он. И не отводит взгляд.

Больше того — он рассматривает. Медленно. Сверху вниз. Я чувствую его взгляд на своей шее, на ключицах, на том месте, где блуза натягивается на груди. И ниже — на талии, где бедро расширяется под тонкой тканью брюк. Мне должно быть стыдно. Мне стыдно. Но между моих ног становится влажно. Я сжимаю бёдра, надеясь, что он не заметит.

Он замечает всё.

— Две недели, — произносит Громов. — Две недели ты ходишь по реанимации, как привидение. Пробирки бьёшь. Сегодня чуть не перекрыла подачу седативного на перфузоре — давление у третьего пациента упало. Тётя Зина заметила вовремя, перекрыла систему и вызвала дежурного анестезиолога.

Тётя Зина — пожилая медсестра с железными руками и добрым сердцем. Она стоит у поста, поправляет очки и смотрит на меня с сочувствием. Потом переводит взгляд на Громова, качает головой и тихо бормочет: «Ох, Громов, оставь ты девочку в покое. И так вся трясётся». Он не обращает на неё внимания. Но я запоминаю этот взгляд.

Меня отстранили от поста на час. Громов наблюдал за этим молча, а потом сказал: «Задержись».

Я зажмуриваюсь. Это правда. Утром я перепутала краны на системе. Замигал монитор. Пожилая медсестра тётя Зина закатила глаза, но быстро всё исправила, пока анестезиолог не успел вписать инцидент в журнал. А Громов появился через три секунды, проверил показатели, поправил мою руку и посмотрел на меня так, словно прикидывал, на какой срок меня хватит. И что он со мной сделает, когда этот срок истечёт.

— Я исправлюсь, — шепчу я.

Собственный голос звучит жалко. Писк. И этот писк почему-то возбуждает меня ещё больше. Потому что я чувствую себя беспомощной. А он — сильным. Тот, кто может сделать со мной всё, что захочет.

— Исправишься? — он усмехается. Не зло. Скорее устало. — Я не верю в «исправишься», Никонова. Я верю в дисциплину.

Он наклоняется ближе. Теперь я вижу тёмную щетину на его скулах, родинку над верхней губой, шрам на брови. И губы. Сухие, плотно сжатые, но нижняя чуть полнее верхней. Я смотрю на его рот и представляю, как эти губы коснутся моей шеи. Как они прикусят мою кожу. Я чувствую, как между ног становится совсем влажно, и от этого у меня кружится голова.

— С сегодняшнего дня ты под моим личным контролем, — говорит он. — Будешь делать всё, что я скажу. Без вопросов. Без «ой, я не умею». Поняла?

— Да.

— Смотреть в глаза, когда отвечаешь.

Я поднимаю взгляд. И тону. Глаза Громова — это бездонные колодцы. Я не вижу дна. Но вижу там себя. Растерянную, раскрасневшуюся, с приоткрытым ртом, с бешено пульсирующей жилкой на шее. Он смотрит на эту жилку. Я знаю. Я чувствую его взгляд как поцелуй.

— Ты боишься меня? — вдруг спрашивает он. Тише. Совсем тихо.

— Н-нет.

— Врёшь.

Его палец — длинный, с чисто остриженным ногтем — касается моего подбородка. Он не давит. Просто поднимает моё лицо чуть выше. Я не смею дышать. Кончик его пальца шершавый. Я закрываю глаза и представляю этот палец на своей груди. На своём соске. Между своих ног.

— Бояться меня — безопасно для такой, как ты, — произносит он, и в его голосе проскальзывает что-то, похожее на... нежность? Нет. Не может быть.

Он отступает ровно на полшага. Я вдыхаю — судорожно, жадно. Моя грудь тяжело вздымается, и я вижу, как взгляд Громова задерживается на вырезе. Дольше, чем нужно. Намного дольше. Там ничего неприличного. Обычная медицинская блуза, пуговицы под горло. Но я чувствую этот взгляд кожей. Соски становятся твёрдыми, как камешки. И я знаю — он видит и это.

— Иди, — бросает он, поворачиваясь к столу. — И запомни: отныне ты — моя головная боль. Я сам решу, что с тобой делать.

***

Вечером, дома, я не могу заснуть.

Сначала я стою под душем двадцать минут. Горячая вода стекает по моей пышной груди, по животу, по бёдрам. Я закрываю глаза и кладу ладонь туда, где всё ещё пульсирует. Я представляю его руку. Его пальцы. Его голос, который говорит: «Смотри на меня».

Я не должна этого делать. Это стыдно. Это неправильно. Он мой начальник. Он старший медбрат. Он, наверное, даже не помнит, как меня зовут.

Но я помню каждое его слово.

Я провожу ладонью по влажной коже, и в голове вспыхивает картинка: его широкие плечи, его руки, которыми он поправляет аппараты. Сильные руки. Опытные руки.

Что эти руки сделают со мной, если он захочет?

Я вздрагиваю и выключаю воду. Нельзя. Нельзя думать об этом.

Но когда я ложусь в постель, завёрнутая в большое махровое полотенце, телефон на тумбочке вибрирует.

Сообщение от неизвестного номера.

Я открываю — и сердце падает в пятки.

«Никонова. Завтра после смены останься в отделении. Будем работать над твоими ошибками. Лично. Громов».

Я перечитываю три раза. Четыре. Пять.

«Лично» он подчеркнул. Или мне кажется?

Я кладу телефон на грудь и закрываю глаза. Между ног снова пульсирует. Я тру бёдрами друг о друга, сама не замечая этого. Моя рука скользит под полотенце.

Я не знаю, что будет завтра.

Но я знаю, что прямо сейчас, в этой постели, я хочу его так сильно, что готова умереть от стыда.