Глава 35

Солнце медленно ползло по небосводу, день за днём, оставляя за собой длинные тени, словно рисуя невидимые дорожки, ведущие в неизвестность. Неделя тянулась в напряженном ожидании. Мы все знали, что следует ждать «подарочка» от вражины Мещерской, однако заранее сделать было ничего нельзя. Даже обвенчаться по-быстрому - тоже разрешения церкви не поступало.

А потом, в один из серых утренних часов, когда туман ещё цеплялся за околицу, к воротам подъехала запыленная повозка. Священник отец Григорий, обычно такой жизнерадостный, выглядел сегодня встревоженным. Его глаза, светлые и лучистые, сейчас были серьезны и сумрачны, словно их заволокло тем самым туманом.

- Полина Ефимовна, - обратился он ко мне, едва я успела поприветствовать его на пороге, - пришла весть из епархии. Княгиня Мещерская подала жалобу на вашего батюшку. Подробностей её кляузы я не знаю, но мне шепнули, что основания есть. Нас ждут в консистории для разбирательства.

Значит, не обошлось… Сердце заныло. Где же мы так нагрешили, Господи? Только выдохнешь и начинаешь жизни радоваться, как снова подножка судьбы.

- Спасибо, отец Григорий, что приехали сообщить лично. Вы проходите к батюшке, нужно сказать ему. Только прошу вас: говорите так, как будто всё ерунда и лишь досадная формальность. Мол, можно продолжать к свадьбе готовиться и всё такое. Съездим, объяснимся и всё.

Отец Григорий укоризненно посмотрел на меня:

- Полина Ефимовна, на моей памяти одно венчание было отменено, и заключен был брак, указанный в договоре между родителями. Жених знать об этом не знал, он ещё дитём был малым. Так вот…

Мне показалось, что я немедленно задохнусь, если не уйду. Слышать о мрачных перспективах было выше моих сил.

- Мне нужно сообщить Николаю, - перебила я отца Григория. - Вы уж Ефима Никаноровича не пугайте.

Не дождавшись ответа, я сбежала с крыльца и зашагала к медовому дому.

Николай завтракал вместе с Лукерьей и Тимофеем. Увидев выражение моего лица, наверное, догадался, в чём дело, и нахмурился.

Лукерья засуетилась, усаживая меня за стол.

- Да я не хочу, тётушка. Мы с Колей в лес сходим.

- Тогда я вам пирожочков с собой заверну, квасу налью…- слава Богу, тётка не замечала, что что-то не так.

Выйдя из дома, мы с Николаем взялись за руки и пошли в сторону лесной опушки. Проша увязался за нами. Бьянка, которая паслась в саду, навострила уши, а потом потрусила за нами. Вся компания была в сборе.

- Плохие новости? Много? - спросил Коля, срывая длинную травинку.

- Не больше, чем мы ожидали, - пожала я плечами. Рядом с любимым я немного успокоилась и согрелась, внутренняя дрожь унялась. - Мещерская сделала, что обещала. Отец Григорий толком ничего не знает. Однако через него передали, что нас ждут на разбирательство в консистории.

Мы дошли до нашей колоды, присели на неё и обнялись. Я положила голову на плечо любимого, а он погладил меня по волосам.

- Ну, значит, поедем и разберёмся, - спокойно прокомментировал Николай.

Мы немного посидели, так молча, поддерживая друг друга.

- Пойдём к отцу. Надобно сделать бодрые лица, - вздохнула я.

Мы ещё застали отца Григория.

- Не волнуйтесь, князь, - говорил он, обращаясь к батюшке, - всё устроится. Главное - сохранять спокойствие и не поддаваться страхам.

Рахманов кивнул, но я видела, как его рука дрожала, когда он взял чашку с чаем. Он молчал, лишь бросил на нас взгляд, полный тревоги и любви. Я подошла к нему, ставшему таким родным человеку, обняла и поцеловала в щёку.

- Всё будет хорошо, батюшка, - прошептала я. - Мы справимся.

Он лишь кивнул, но в его глазах читалось сомнение.

Несколько дней прошли относительно спокойно. Я старалась не думать о предстоящем визите в консисторию, хотя тревога, как назойливая муха, то и дело возвращалась ко мне и щекотала нервы. Николай, как мог, успокаивал меня, говоря, что всё будет хорошо и справедливость восторжествует. Но в глубине души я по-настоящему боялась, что это не просто формальность, а нечто большее, что может изменить нашу жизнь. Не просто изменить - разрушить.

Батюшка старался держаться оптимистично, хотя я замечала, как он порой задумывается, глядя в окно, и вздыхал. Я знала, что он чувствует свою вину за всё происходящее, поэтому старалась быть рядом, желая отвлечь его от мрачных мыслей. А он старался успокоить меня, часто повторяя, что всё устроится, что Господь не оставит нас в беде.

В назначенный день мы с Николаем и отцом Григорием отправились в консисторию. Батюшка остался дома под присмотром Лукерьи, которая обещала заботиться о нём, пока мы не вернёмся. Я ещё раз поцеловала его, сказав, наверное, уже в тысячный раз, что всё будет хорошо, и мы вышли из дома.

Дорога была, наверное, не очень долгой, но казалась бесконечной. Я сидела в карете, глядя в окно, и пыталась успокоить своё сердце, которое билось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Николай сидел рядом. Его внешнее спокойствие и уверенность немного успокаивали меня, но тревога всё же не отпускала.

- Не волнуйся, Полина, - сказал он тихо. - Просто знай, что я никому не отдам тебя: ни Богу, ни чёрту. Хоть кто пусть прикажет. Жизнь свою отдам, а тебя нет.

Я кивнула, но слова его не до конца утешили меня. Мысли о том, что может произойти, не давали покоя. Мне было плевать на условности, уйти в лес и счастливо жить во грехе - да, легко! Но батюшка? Он этого не переживёт. И пасеку пришлось бы оставить, дом свой. Об этом невыносимо было думать.

Николай сжал мою руку. Его пальцы были холодны, но в них скрывалась непоколебимая уверенность.

- Я с тобой, - твердо сказал он. В его словах слышалась сталь.

Лошади брели, словно под грузом невидимых цепей, а мой разум метался между мыслями о возможных исходах дела. Отец Григорий, сидевший напротив, молчал, шевеля губами, переворачивая страницы молитвенника.

Здание консистории показалось мне мрачным. На ступенях нас встречал молодой священник, его лицо было сосредоточено.

- Ваши имена? - спросил он, не глядя на нас.

Николай сделал шаг вперёд.

- Полина Рахманова, Николай Бортников, отец Григорий.

Перо священника заскользило по странице, словно крыло стрекозы. Затем он проводил нас в длинный мрачный коридор.

- Ждите здесь, - сказал он, указав на скамью в коридоре, обитую потрескавшейся кожей. Минуты тянулись как часы.

- Как перед боем, честное слово, - откашлялся Николай.

- Пойдёмте, - вернулся за нами, наконец, тот же молодой священник.

Зал заседаний был темноватым, с высокими потолками и пыльными окнами, через которые пробивался скудный свет. За длинным столом, заваленном книгами, бумагами и свечами, сидели несколько священников разного ранга. В центре сидел архимандрит: старец с лицом, похожим на древний барельеф, с глубокими морщинами. Мне напомнило это какую-нибудь карту горного рельефа.

- А где же князь? - спросил он, оглядев нашу компанию.

Я открыла рот, чтобы ответить, но Николай опередил меня:

- Ефим Никанорович слаб после удара, который случился с ним. Его здоровье не позволяет ему покидать дом.

Архимандрит кивнул, словно это было ожидаемо.

- Говори, - обратился он к младшему из священников, сидевшему слева.

Тот встал, его голос был резок, как крик ночной птицы, я даже поморщилась от этих звуков.

- У нас есть жалоба княгини Мещерской. Она утверждает, что князь Рахманов неоднократно обещал отдать дочь за её сына Петра Мещерского. И даже обещал возместить все издержки, связанные с подготовкой к свадьбе, - служка остановился.

Архимандрит, глядя на меня, спросил однако, нашего сопровождающего.

- Верно ли это, отец Григорий? Вы, как лицо незаинтересованное и как священнослужитель не можете не сказать правду.

Отец Григорий кивнул. Его голос лишь слегка дрогнул:

- Да, владыко. Я сам слышал эти обещания от Ефима Никаноровича.

Моё сердце сжалось.

- В бумаге княгини также сказано, - продолжил младший, - что вы, Полина, обручились, не дожидаясь разрешения церкви, с неким крестьянским сыном. Вероятно, это вы? - обратился он к Николаю.

- Я капитан русской армии, - поднявшись, ответил Николай с достоинством. - Вот документ, подтверждающий мой чин и дворянство.

Он достал из-за обшлага рукава бумагу с печатью и положил на стол.

- Так и есть, - произнес архимандрит, взглянув на текст. - Садитесь.

Следующие минуты казались вечностью. Один из самых возрастных священников, сидевший справа от архимандрита, тоже решил выступить:

- Владыко, - начал он, - по традиции мы должны обязать князя возместить все издержки княгини. И запретить брак его дочери с кем-либо, кроме княжича Мещерского. Это справедливо.

Николай побледнел, но не шелохнулся. Я чувствовала, как его рука, сжимающая мою, напряглась.

- Традиции? - переспросил архимандрит, его глаза прищурились. - Да ведь государь Петр Алексеевич повелел не удовлетворять более подобные иски! - его голос, сухой, как треск валежника, прозвучал громко, заставив всех вздрогнуть. - «Обещать не значит жениться.», - вот как говорит народ. А я скажу еще так: Никто не должен препятствовать людям быть счастливыми. Не по-божески это. И понуждать их при помощи денег права никто иметь не должен!

«Не пыталась ли княгиня подкупить заседателей? - мелькнула у меня мысль. - Кстати, это объясняло бы её отсутствие».

В голове царил хаос: я всё ещё не понимала, в нашу пользу клонится обсуждение или нет.

Старший священник встал и мрачно произнес:

- Поскольку никто из нас не обязан подчиняться вашему заключению, Владыко, мы имеем право на собственное мнение. Предлагаю вынести предварительное решение по делу в пользу княгини Мещерской и выслать дело, как положено, в Синод для окончательного заключения.

Архимандрит наклонился к поборнику традиций и что-то долго шептал на ухо. Лицо старшего священника вытянулось, и он захлопал глазами. Затем кивнул, поднялся со скамьи, поклонился и вышел, не глядя на нас.

- Дело закрыто, - сказал архимандрит, собирая бумаги. - Больше ни о чём не беспокойтесь. Особого мнения не будет, - он протянул мне бумагу с подписанным решением. - Счастья вам, - пожелал Владыко. - Пусть ваш брак будет благословенным. И не забудьте получить «венечную память» у секретаря.

Я стояла, не соображая. И это всё? Всё закончилось? Мы вольны пожениться и забыть всё, как страшный сон?

Растерянно посмотрела на Николая. Он улыбался мне тепло и радостно.

- Благодарим вас, Владыко, - поклонился он. - Будем ждать вас на свадьбе нашей. Здоровья вам крепкого.

- Идите, дети мои, идите, - махнул рукой архимандрит. - Плодитесь и размножайтесь.

Отец Григорий крестился, вознося благодарственные молитвы. А возвращение домой было праздником: душа моя ликовала. Лошади, казалось, бежали быстрее, солнце светило ярче, а ветер пах счастьем.

Батюшка, услышав новость, чуть не заплакал. Его некрепкие ещё руки обнимали нас с Колей, словно пытаясь удержать в этой радости навсегда.