Глава 75. Поля

Я уже три недели как вдова. Медовый месяц, наполненный горечью, позади. Как и похороны, соболезнования, поминки… Адвокаты, которых я уже не замечала, как и бесшумные тени, которые заменили Тэкео. Они всегда были рядом, а я лишь подчинялась. Быстро избавиться от «наследства» не получилось. Пришлось несколько раз разговаривать с полицейскими… Я вздохнула, вспоминая эти «разговоры». Адвокаты и слова не давали мне сказать, от меня требовалось лишь присутствие, а эти стервятники творили, что желали… То есть, что велел из-за океана со. Я уже тысячу раз пожалела, что обратилась к старику.

С адвокатом Макса я тоже встретилась. Оказалось, Макс не только оплатил пожизненное содержание моей матери в больнице, но и открыл на моё имя счёт. Но меня не обрадовала ни сумма с шестью нулями, ни переданный мне во владение виноградник с прибыльным заводиком по производству домашнего вина.

Деньги я тут же распределила по благотворительным фондам, которые создал для меня Тэкео. Увы, мне пришлось принять решение и заняться благотворительностью, потому что только с таким условием со разрешил забрать десять миллионов Дорогова.

— Со сказал, блюсти честь тяжелей, чем принять смерть, Имото Мусумэ, — услышала я от Тэкео, когда меня вытащили с того света.

И была согласна с ним. Мне хотелось принять смерть, но со сделал всё, чтобы я вцепилась за жизнь. После того, как через три дня после пожара в казино меня увезли в больницу с истощением, старик дал мне деньги и ответственность за чужие судьбы. Я решила немного задержаться на земле, чтобы помочь тем, кто отчаялся сильнее, чем я.

От заводика я тоже планировала избавиться, перевести в деньги, которые в будущем помогут сиротам. И сейчас, сидя в кабинете адвоката Честенера, недовольно просматривала документы.

— Почему нельзя сделать это дистанционно? — сухо уточнила я. — Неужели нужно ехать за тридевять земель только затем, чтобы поставить подпись?

— Увы, — улыбнулся Рон.

Меня не трогала ни его улыбка, ни его слова. Меня теперь вообще мало что занимало. За спиной меня называли чёрной вдовой, и я не обольщалась — мало кто говорил вслух, но всем известно, как именно умер Виктор Дорогов. Откуда? Наверняка якудза постаралась. Да, я назвалась дочерью со, произнесла слова древнего ритуала, но я всё же чужая. Им нужно иметь против меня козырь. Я же не спешила раскрывать карты, желая хоть как-то отомстить Тэкео, за то, что он и не подумал помочь умирающему в казино.

— Я не могу с вами поехать, — развёл руками Рон. — Много дел…

— Ну да, — сухо проговорила я, — а у меня времени вагон.

— Я не понимал шуток господина Честенера, не понимаю и ваших, простите, — пробормотал Рон.

Как всегда при звуке фамилии Макса сердце резанула тупая боль. Хоть какое-то чувство, я вроде ещё жива. А может мне это только кажется, а боль — это привычка. Поднялась и попрощалась с адвокатом:

— Надеюсь, больше не увидимся.

Он побелел, а я не стала уточнять, что не угрожаю расправой якудза, а лишь выражаю пожелание. Мне всё равно, что он подумает. Я стала безразличной почти ко всему: меня насильно кормили, возили, одевали и даже мыли. Я не смотрела на себя в зеркало, меня пугались люди. Пусть.

В машине, глядя на город-вечный праздник, я думала, что это последний раз, когда я еду по улицам Лас-Вегаса. Кивнула водителю:

— Останови.

Тот послушно притормозил у обочины. Я вышла и посмотрела на тёмное от сажи здание. Некогда здесь было красивое казино Дорогова, а теперь это крышка гроба и для тайн якудза, и для Макса.

— Я попрощаться, — прошептала я и опустилась на колени. Люди косились на худую женщину в дорогом костюме, обходили меня, а мне было всё равно, кто что подумает. Я пришла на могилу своей жизни. — Больше не жди.

Я не плакала — слёзы кончились на третий день беспрерывного рыдания, перед тем, как меня увезли в реанимацию. Смотрела на черный остов здания. Знала, что под обломками нет тел, что завтра уже начнётся ремонт, но мне было всё равно. Это место, как и моя душа, останутся чёрным пепелищем навеки.

Осторожно поднялась и направилась к машине.

— В аэропорт.

Мне незачем было звонить своим теням, которые знали о моих делах лучше меня. Уверена, что для меня уже забронировано место в первом классе, и чемоданы с новым тряпьём уже на регистрации. Осталось лишь доехать самой.

Ты называл меня куклой, Макс. Я стала куклой. Меня красиво одевают, причёсывают, укладывают спать и ставят в коробочку. Но никто со мной больше не играет. Потому что кукла сломана. Навсегда.

Попрощавшись с водителем, иду к вип-зоне, у которой уже вижу своих людей. Точнее, людей Тэкео. Но, к моему удивлению, со мной они не полетят. Мне передали телефон, и я услышала напутственные слова со:

— Лишь потеряв, обретаешь, мусумэ. Прощай.

Я спокойно отдала сотовый и, не оглядываясь, пошла к стойке. Угроза ли это, напутствие или свобода, — всё равно. Я лишь кукла, которая идёт в очередную коробку. Которая делает хоть что-то, чтобы других не сломали, чтобы кто-нибудь смог порадоваться этой жизни. Ты не прав, старик. Потеряв, ничего не обретаешь, лишь можешь помочь не потерять другим.

В бизнесс-классе я летела одна. Не удивлялась, — просто для меня выкупили все билеты. Сняла пиджак, а стюардесса с волнением покосилась на мои руки. Да, синяки от насильного внутривенного питания ещё долго не пройдут, но я уже привыкла впихивать в себя еду. Пусть и не ощущаю вкуса, но надо. Я не могу позволить сильным сломать слабых. Я буду на страже.

В полёте не смотрела в иллюминатор, а листала документы на заводик. Состояние отличное, марка довольно популярна в узких кругах. Бутылка вина хорошего года может стоить на рынке и пятьсот долларов. Мероприятие выгодное, но мне не интересно заниматься виноделием. Я ращу в детях силу воли и способность сопротивляться любым ударам судьбы, а не затуманиваю разум пусть и хорошим, но спиртным.

Некстати вспомнила поцелуй в самолёте. Тогда я влила в рот Макса что-то спиртное… а захмелела сама. Боль снова набросилась на меня, словно оголодавший пёс. Интересно, когда-нибудь я смогу просто наслаждаться воспоминаниями, не сжимаясь избитым щенком от оглушающе ярких картинок?

Жаль, что я больше не могу плакать. Боль становилась не такой иссушающе колючей, когда я рыдала у пепелища. Вздохнула и перелистнула страницу. Когда самолёт приземлился, немного огорчилась, что якудза не подложили бомбу мне в багажник. Хорошо, будем жить. За время полёта я изучила документы и готова была провернуть сделку за пять минут. но, приехав в нанятой машине на место, обнаружила лишь висячий замок на дверях завода.

— Что это? — спросила водителя.

— Выходной, — пояснил улыбающийся мужчина.

— А почему вы мне сразу об этом не сказали? — удивилась я.

— Тогда бы я лишился подработки, — с подкупающей искренностью ответил он и вышел из машины. — Но в качестве извинения я устрою вам экскурсию!

— Не нужно, — устало вздохнула я. — Отвезите меня в отель.

— Не могу, — еще шире улыбнулся он. — Бензин кончился. Думал, хватит, но, похоже, у меня дыра в бензобаке.

Я посмотрела на водителя, как на безумца.

— Вы издеваетесь? — нахмурилась: неужели, он не боится? — Знаете, кто я?

— Бледная и измождённая девушка, — кивнул он и снова улыбнулся: — Вам не помешает немного солнца и горсть винограда. А я пока дойду до деревеньки и куплю канистру топлива. Вон туда идите. Видите? Этот сорт винограда очень вкусный. И скиньте туфли, походите босиком, вам полезно. Я скоро.

И, насвистывая, удалился. Я растерянно посмотрела вслед мужчине и покачала головой. Кажется, я влипла. Рассчитывала пять минут потратить, а застряла здесь… на сколько? Вздохнув, скинула туфли. Всё равно делать больше нечего, а виноград полезен и сытен. Несколько ягод прибавят мне сил.

Крупные, зелёные, будто сияющие изнутри виноградины, гладко перекатывались на языке, но вкуса я так и не ощутила. Да и не ожидала. Оборвав несколько ягод, отряхнула руки и обернулась.

Прислонив ладонь ко лбу, осмотрела виноградное поле: огромное! Заметив одинокого человека, который копошился в лозе, встрепенулась: может, удастся подписать документы?

Пробираясь между подвязанными рядами, приблизилась к человеку в простых холщовых брюках и соломенной шляпе:

— Добрый день. Вы здесь работаете? Я Пелагея Дорогова, официальный владелец этого завода, и я…

Незнакомец вздрогнул всем телом и очень медленно поднялся. Тут уже вздрогнула я при виде обезображенного недавними ожогами лица мужчины. Но глаза… Льдистые, наполненные ртутной яростью и неутолимой жаждой, я узнала. Сердце пропустило сразу несколько ударов. Я отступила от видения и прижала руки к груди:

— Макс…

Эпилог

Поля не простила меня, не сказала «прощай» или «люблю», когда я оказался на краю обрыва. Она смотрела уничтожающе-пусто, и… понимаю, почему хотела убить. Я даже согласился на это, склонил голову и ждал возмездия, но только слишком рано потерял сознание.

Я не заслужил даже смерти от ее руки.

Потому, когда очнулся в больнице с изуродованным лицом, приказал Диме молчать. Пусть весь мир и маленькая любимая мышка думает, что Максимилиана Честенера больше нет.

Это друг вытащил меня из пожара. Он же помог оформить новые документы, вернее, восстановить старые — настоящие, помог убраться из страны подальше от моей открытой раны — Пелагеи.

Я не хотел больше наступать на больную мозоль и не хотел ее тревожить.

Мне было очень тяжело сталкиваться с ее посеревшим ликом в новостях, я боялся дышать, когда бродил в толпе, как больной, прячась под капюшоном, лишь бы хоть раз посмотреть в ее светлые глаза и понять, что мне с ней рядом нет места.

Она меня вычеркнула.

Забыла.

И уничтожила своим безразличием.

Как только документы были готовы, я уехал в Италию. Не знаю зачем, знал ведь, что она когда-нибудь туда приедет. Наверное, мечтал, что поймет, осознает, что я жду. Надеялся, что встречу ее среди рядов винограда и смогу жить дальше, будто нас ничего не связывало.

Как же я ошибался.

Я не жил дальше, не живу и не буду жить. Просто су-ще-ству-ю. Стал тенью виноградных листьев. Приторным вкусом на губах моей чужой жены. Тяжелым воспоминанием, которое стараются забыть.

Дима настаивал сделать пластику на лице, а я послал его к черту и выставил за порог. Я не собираюсь стирать уродство, чтобы смыть поступки. Красивая маска не делает душу чище.

Вчера Дима разорался в камеру, когда набрал меня в скайпе, чтобы доложить о делах в Америке:

— Дурак! Она каждый день к казино приезжает. Плачет. Она тебя оплакивает, Макс!

— Ты забываешься! — я психанул так, что стол чуть не треснул от кулаков, а кожа на ожогах правой руки снова запекла, бинты покрылись сукровицей. Не заживает, зараза… Как и в груди… Не заживает! — Не по мне она страдает!

— Макс, посмотри видео, — прорычал Дима. — Посмотри хотя бы фото.

— Нет, — я отрезал и собрался выключить связь, когда друг договорил:

— Ты до сих все тот же слепец, — он потрогал рукой волевой подбородок и разочарованно качнул головой. — Нужно идти к мозгоправу, если разучился видеть очевидное! Ты же не идиот, не тупой, так зачем ищешь черную кошку там, где ее нет?! Поля в казино к тебе приходит, Орлов!

— Там еще ее муж умер! — фыркнул я и отключился.

Достали эти бессмысленные разговоры, я после них только дурею еще больше.

Хотел замахнуться и разбить ноут о стену, чтобы никого не слышать и не видеть, но от Димы прилетело фото. Оно развернулось на пол экрана, и я прикипел к нему, как будто это мой воздух. Я соскучился, жаждал ее видеть, трогать, быть рядом…

Поля в строгом темном платье стоит на коленях перед обгоревшими стенами казино. Глаза ее прикрыты, густые ресницы отбрасывают тень на бледную кожу, руки скрещены на груди, а на щеках переливаются дорожки слез.

По кому ты так плачешь? Неужели я и правда ослеп? Скажи, мышка, дай знак, что грустишь обо мне, а не о другом… И я вернусь в твою жизнь. Вернусь, чтобы остаться.

А пока не могу. Наверное, я истязаю себя, чтобы выдавить-вытравить из груди чувство вины, но оно все равно корежит, жрет меня, как голодный термит. Я столько всего натворил, что рад бы отказаться от миллиардов, просто выбросить все и забыть, как страшный сон, и стать простым служащим на виноградных плантациях. Не моих плантациях. Ее землях. Это будто последняя ниточка, что нас связывает.

Если Пелагея приедет и выбросит меня на улицу — я пойму.

И она приехала.

Как Дима это провернул, не знаю, но она шла в том же платье, что и на фото, отчего я забыл, как дышать и разучился шевелиться. Рука сама потянулась, будто хотела проверить, что Пелагея передо мной не мираж, но девушка отступила.

Я уронил голову на грудь и сухо проговорил по-русски:

— Добрый день, Пелагея Романова, я — Максим Орлов — ваш управляющий виноградниками. Хотите посмотреть свои владения? Или будут другие указания? — спрятал израненные руки за спиной и поднял виноватый взгляд.

Она стояла и смотрела на меня большими светлыми глазами. Губы то подрагивали, будто Поля хотела что-то сказать, то, казалось, раздумывала. Медленно опустила голову и, глядя себе под ноги, прошептала:

— Максим. Орлов, — она будто пробовала на вкус моё имя. Плечи её приподнялись, Поля немного сгорбилась, словно моё имя пронзило ей грудь, и она сжалась от боли. Едва слышно прошептала: — Как забавно встретить земляка в Италии. Да ещё твоего тёзку, Макс. — Она медленно покачала головой. — Нет, Макс. Тебе не стоит так мучить меня. Пожалуйста, не надо. Не нужно глядеть на меня чужими глазами, не нужно разговаривать со мной чужими голосами, не стоит прятаться за чужими лицами.

Она с трудом улыбнулась и, не глядя мне в глаза, проговорила громче:

— Извините за странное поведение. Мне часто чудится голос… которого больше нет. Вы управляющий? Нет, я не хочу смотреть владения. Я намерена продать их. Мы можем поговорить с вами об этом?

Ах, да… я забыл, что теперь она видит мои настоящие карие глаза, и темно-русые волосы стали пробиваться в корнях волос. Да, я чужой теперь. Ненужный? Или…

— Тогда я ничем не могу вам помочь. Я здесь всего лишь прислуга, — шагнул ближе, и Поля не отступила.

Слышать ее голос и вдыхать ее запах оказалось мучительно-больно, и меня прорвало:

— Мышка, прости меня, — потянулся к ее щеке. — За то, что обманывал, — провел подушечками пальцев по линии скул, — что забрал твою невинность так… мерзко. И за то, что люблю тебя! Прости, пожалуйста. Хочешь, принесу пушку? Застрели меня прямо здесь, но не говори, что я чужой.

Она покачнулась и, вцепившись мне в рубашку, замотала головой:

— Нет, нет, я схожу с ума. Мышка… Только ты так меня звал. Нет, это мне мерещится. Макс, ты мёртв… Может, и я умираю? Потому я слышу тебя?

Прижала мою ладонь к своей щеке и, закрыв глаза, прошептала:

— Скажи. Скажи мне ещё что-нибудь.

— Я так скучал… — наклонился, чтобы поцеловать ее, но вспомнил, что теперь урод с обожженной кожей. — Но я не заслужил тебя.

— Я тоже скучаю, — не открывая глаз, улыбнулась она. Губы Поли дрожали, по щекам покатились слёзы. Она прижала мою ладонь к своей щеке и всхлипнула: — Так скучаю по тебе, Макс. Только не уходи сейчас, побудь со мной. Я схожу с ума, разговариваю сама с собой и обнимаюсь с незнакомцами. И мне плевать, что обо мне подумают. Назови меня мышкой, я хочу ещё раз это услышать, пока я не очнулась и не осталась опять одна.

— Ты не одна, мышка, — мягко коснулся ее губ своими. Как же я хотел этого! — Я здесь, Поля, я жив, я никуда не уходил. Я… идиот. Прости, прости, что заставил тебя ждать и мучиться.

Она вздрогнула и, вырвавшись, отбежала на пару шагов. Прикасаясь пальцами к своим губам, посмотрела на меня широко распахнутыми глазами. Лицо её побелело, а затем расцвело алыми пятнами болезненного румянца. Глаза засверкали бешенством.

— Честенер?! — голос её зазвенел металлом. — Сними шляпу, Макс. Это точно ты?

Вглядываясь в моё лицо, она очень медленно подошла. Словно убеждаясь, что я настоящий, осторожно касаясь кончиками пальцев, будто крыльями бабочки, дотронулась до моего рта, щеки, век и улыбнулась. Совсем как раньше: робко, слегка испуганно.

— Глаза другого цвета… этот шрам… но… — Обвила руками мою шею и, прильнув всем телом, осторожно проникла меж моих губ своим острым язычком, да тут же отстранилась, будто обожглась. С улыбкой прошептала: — Вкус моего монстра… моего!

И, счастливо вздохнув, прижалась к моей груди. Голос её прозвучал тихо, будто шепот весеннего ветра на виноградниках.

— Зачем же ты вернулся? Сначала ты забрал мою свободу, затем тело, сердце, душу… Мне нечего больше дать тебе, Макс.

— Я не хочу брать, я хочу подарить, — сжал ее в своих объятиях, противостоя боли в сломанном плече, что едва зажило. — Себя подарить, мышка. Примешь такой подарок?

— Не слишком ли щедрый подарок? — сквозь слёзы улыбнулась она. — Большой и сильный монстр для маленькой слабой мышки?

Я осторожно, чтобы не оцарапать ее кожу грубыми руками, вытер убегающую слезинку.

— Монстр сломался, извини, остался только испорченный мужчина. Готова познакомиться с ним поближе?

Пелагея вдруг прикоснулась к моему паху, провела кончиками пальчиков по напряжённому члену и прошептала:

— Я могу ошибаться… Но мне кажется, ничего не сломано, — ладошка её продолжала прижиматься, когда Поля потянулась ко мне и выдохнула в губы: — А знакомство… где можно провести?

Она то смущённо улыбалась, то снова прикасалась ко мне, будто пытаясь убедиться, что я не мираж. Щёки Поли раскраснелись, а глаза будто заволокло туманом.

— Здесь все твое, Пелагея, — я повернул ее к себе спиной и показал рукой на длинные ряды виноградника, нежно коснулся подбородка и заставил Полю смотреть вправо. — Даже вон тот ма-а-аленький домик, — показал на трехэтажный особняк.

Она облокотились спиной на мою грудь и, глядя на особняк, черепица на крыше которого золотилась в лучах заходящего солнца, спокойно проговорила:

— Я хочу тебя, Макс. Всего тебя. Хочу твоё тело… Хочу прикасаться к нему, чувствовать тепло, слышать твоё дыхание, хочу знать историю каждого шрама, каждой татуировки… хочу ощущать тебя в себе, как в ту сумасшедшую ночь в Камакуру. Я хочу твою душу. Желаю знать, о чём ты мечтаешь, к чему стремишься и добиваешься. Хочу твоё сердце… Да, я знаю, что многого хочу, но ты сам предложил мне себя. А я хочу всего тебя! Это будет справедливо… потому что я уже твоя.

Выговорившись, обернулась и, улыбнувшись сквозь слёзы, протянула руку:

— У тебя же есть ключ от моего маленького домика?

— Не только, — я собрал губами ее дрожь, поцеловал за ухом и скользнул языком по сережке: золотой бусинке. — Я две недели грел твою ма-а-аленькую кровать, мечтал о малявках во дворе, грезил, как ты выходишь на крыльцо в тонкой хлопковой рубашке и созываешь орлов к обеду, а еще… — кончик языка скользнул ниже, на шею, и я легонько укусил Полю за плечо. — Я буду носить тебя на руках. Жаль, что сейчас из-за плеча не смогу, — я втянул шумно воздух. — Ты охренеть, как пахнешь, мышка.

На лице её отразилось беспокойство:

— А что с твоим плечом?

— Я пять лет назад упал с моста, Поля, и теперь малейший удар дает о себе знать.

Она осторожно, будто к фарфоровой вазе, прикоснулась ко мне и улыбнулась сквозь силу:

— Мне жаль… — улыбка её на миг стала жёсткой, словно в зеркало посмотрелся: — Но твой обидчик заплатил сполна. Со присылал мне фотографии… я открыла только одну, и сутки не могла ни есть, ни пить… Если хочешь посмотреть, у меня они до сих пор в телефоне.

— Госпожа!

Мы обернулись, а к нам уже спешил итальянец. Он победно потрясал канистрой и широко улыбался:

— Я принёс бензин! Можем возвращаться!

Поля вынула из сумочки несколько купюр и протянула их водителю:

— Я решила воспользоваться вашим советом. Вы правы: солнце и виноград, — всё, что мне сейчас нужно! — она помахала довольному лёгким заработком итальянцу и обернулась: — Рядом с тобой я, наконец, согреюсь и снова почувствую вкус к жизни.

— Не боишься, что с голодухи я тебя съем? — я притянул ее к себе. Сильно и властно. Зарылся носом в мягких непривычно коротких волосах. — Я так тебя хочу, что боюсь, не дойду до дома. Как мальчишка испорчу штаны. Будет госпожа смеяться надо мной.

Полина посмотрела мимо меня, застыла на миг.

— Есть у меня одна идея, как сохранить в чистоте твои штаны и совесть, — протянула она и тут же проказливо улыбнулась: — Тот человек сказал, что сегодня выходной, и тут никого нет… Если ты боишься не дойти до дома, то… — она посмотрела на меня, и в светлых глазах Поли заплясали чертенята: — Предлагаю уже приступить… к знакомству с тем самым мужчиной, о котором ты говорил. Максимилиан Честенер в нашу первую встречу сразу представил мне своего… друга. И мне кажется, Максиму Орлову тоже есть, что показать…

Она провела ладошками по моему торсу, коснулась пресса и одним ловким движением развязала завязку рабочих хлопковых брюк. Миг, и они соскользнули с меня, а Поля опустилась на корточки.

— Ум-м-м, — простонала она, перебирая тоненькими пальчиками по напряженному стволу, обводя нежно каждую венку: — Я была права, Макс. Как бы ты себя не называл, в твоих штанах был и будет настоящий монстр…

И, быстро лизнув головку, нежно обхватила её губами.

Я будто во сне путал мягкие волосы шершавыми пальцами и бесконечно шептал:

— Ты, правда, со мной, любимая? Я не сплю? Вдруг пережарился на солнце и потерял сознание, и ты, — я потянул Полю за плечи, заставляя подняться, потому что еще одно движение ее порочного и дерзкого язычка, и я взорвусь, — сейчас исчезнешь…

Я смял ее рот, будто голодный волк, оттеснил мышку к упругой подвязке винограда. Целовал, глотал сладкий, знакомый вкус ее жажды, усиленный моим желанием.

Я не избавлялся от платья, а задрал его повыше, наслаждаясь гладкостью нежной женской кожи. Я не мог мою девочку сейчас поднять, потому припал на одно колено и потянул ее на себя. Сел спиной к прутьям, чувствуя, как прохладные листья и лозы упираются в лопатки, вытянул ноги перед собой.

Поля слушалась, подавалась ко мне, а я не мог насмотреться-налюбоваться. Зачем я, дурак, нас обоих мучил?

Какого хрена?! Ну, почему никто не стукнул меня сковородкой по голове?!

— Я не смогу долго терпеть, мышка. — жадно прошептал я, притягивая её, впечатывая в своё тело: — Ждал тебя, кажется, вечность… У меня едет крыша от одной мысли, что вот-вот буду в тебе, и где-то под треснутыми ребрами просыпается настоящий мо-о-о-нстр-р-р, — добраться до груди не получилось из-за тугого ворота. Я попытался его рвануть, но плотная ткань не поддалась. А, когда Поля коварно заулыбалась, то расхохотался: — Д-а-а, старые привычки никуда не делись, мышка, — и, хватая зубами ее губу, проталкивая в жаркий рот язык, я упрямо искал на спине застежку. Пальцы не слушались, Поля ерзала и пристраивалась, а я терял контроль и нить реальности. — Вот она, мать её! — проворчал и дернул бегунок, освобождая Полину грудь. С наслаждением комкал упругие полушария, крутил сжавшиеся вершинки, пока мышка не застонала, пока не опустилась на меня тугим рывком, отчего белое небо Италии чуть не рухнуло нам на голову.

* * *

Я лежала на животе и, не отрываясь смотрела на него. Максимилиан Честенер или Максимка Орлов? Какая из личностей моего монстра мне нравится больше? Я не могла сказать. Да и не хотела выбирать. Как уже сказала, мне нужен он весь, с искромсанным прошлым и, я надеюсь, счастливым будущим. И невероятным, головокружительным, бесконечно сладким настоящим.

Устроилась удобнее и невольно поморщилась от растекающейся по телу ноющей боли… Приятной боли. Потому что она отрезвила меня, возвращала к жизни. Стыдной боли, потому что мой мужчина любил меня неистово, безудержно, раз за разом обильно изливаясь в меня. Вторгаясь в моё лоно, вознося на небеса наслаждения, Макс шептал о детях, что хочет футбольную команду мальчишек, а я то смеялась, то содрогалась от страсти, то плакала от страха, что всё это мне только снится.

Под утро, вымотанные и блестящие от любовного пота, мы лежали и смотрели, как за окном медленно рождается новый день. Я услышала, как ровное дыхание пощекотало мою шею, и поняла, что Макс уснул. А я не могла даже глаза закрыть, так мне было страшно.

Вдруг я лишь моргну и проснусь в больнице, с капельницей в руке, а надо мной склонится Тэкео и снова передаст замечания от со? Содрогнувшись, я прижалась лбом к плечу Макса и судорожно вдохнула. Во сне он улыбнулся и, притянув меня к себе, прошептал что-то о мышатах. Я едва не заплакала от облегчения, когда холод в груди растворился от одного только прикосновения.

Макс снова ровно задышал, а я осторожно прикоснулась к его обожженной щеке, провела кончиком пальца по свежему шраму на брови. Сколько же Максу пришлось пережить… Любой бы сдался. Кто-то не выплыл из реки, когда его, переломанного и раздавленного морально, сбросили бы с моста. Кто-то сломался бы от осознания, что человек, которого ты искренне любил, оказался падалью. Кто-то сгорел бы в пламени мести, а кто-то наложил на себя руки. Но только не он!

Макс много и яростно говорил о ненависти, мести и шлюхах. И я верила этим жестоким словам… Какой же близорукой я была! Если бы с самого начала заглянула дальше пугающего звучания угроз, то заметила бы сразу, что Макс совершенно другой. Он никогда не проявлял насилия. Каждым своим действием он молил меня: не будь такой, как та, что раздавила сердце! Просил: докажи, что ты особенная! А я…

По щекам снова покатились горошины слёз, и радовалась каждой. После трёх недель без слезинки, без возможности излить боль, я не могла выплакаться.

Макс молча верил в меня. Это было заметно по глазам, по действиям. Но я слышала лишь обидные слова и упустила столько шансов изменить страшную ситуацию. Но я сама в себя не верила. Поэтому молчала до последнего, не открывалась Максу.

Я погладила мужчину по лицу и прошептала:

— Я тоже сломанная, Макс. Меня сломала жуткая смерть отца. В одночасье я потеряла доверие к мужчинам всего мира, потому что самый главный из них бросил меня. О, как бы я хотела поступить так же, как мама! Знал бы ты, как я завидовала ей… Она всего лишь сошла с ума, а я и такой малости не могла себе позволить. В шестнадцать лет, когда другие только начинали жить, я перестала это делать. Да, я не умерла, как отец, не сошла с ума, как мать. Я лишь перестала жить… И уныло существовала до того мгновения, как встретила тебя.

Мне было проще говорить сейчас, когда Макс, вымотанный, спит безмятежным сном. Ведь я и себе много лет не могла признаться в том, что говорила. Но, выплакавшись, я очистила душу, а рассвет за окном был знаком к началу новому дню… Нет. К началу жизни.

Я легко поцеловала кончики пальцев Макса на моём плече и улыбнулась:

— Ты жил вопреки всему, Макс. И верил вопреки всему. Говорил, что утратил веру, но… Теперь я вижу, что каждым своим движением ты просил меня быть достойной твоей веры. Прости, что не понимала этого.

Зажмурившись, я позволила новым слезинкам скользнуть по щекам. Как же хорошо выплеснуть, наконец то, что сдавливало сердце чёрными когтями.

— Спасибо, — едва слышно прошептала я. — Спасибо, что научил меня верить. Спасибо за то, что научил меня жить. Я… очень сильно люблю тебя, Макс.

Прижалась к нему и, ощутив упирающийся в мои ягодицы каменный от возбуждения член, вздрогнула:

— Так ты всё слышал?

— А если бы спал, — он провел губами по плечу и скользнул языком за ухо, — ты бы не призналась мне лет десять?

От ласки дыхание перехватило, внизу живота словно свернулся пламенеющий узел, в котором растворялась ноющая боль, вновь нарастало желание повторить ночные подвиги. Ощутив, как на бедро легла горячая ладонь Макса, сжала ягодицу, я застонала и, изогнувшись, прижалась к его возбуждённой плоти. Прошептала:

— Ты научил меня говорить без слов, помнишь? — Обернулась и, ловя его жаркое дыхание, проговорила в полураскрытые губы: — Я уже призналась в тот момент, когда отдалась тебе, Макс. Ты мой первый и единственный. Потому что настоящий мужчина.

Конец