Глава 10

Владимир

— Ты говорил, что боли прекратились!

Мой лечащий врач и друг Даниил Игнатьев смотрит на меня обвиняюще, и мне хочется отвести глаза. Да, я говорил. И на тот момент даже считал, что почти не вру. Болей ведь действительно долго не было. Ну, от усталости, когда перерабатывал и спал мало — так это нормально. «Было бы, если бы речь шла не обо мне», — честно признаюсь про себя.

— Ты понимаешь, что ты придурок, Солнцев? — главный нейрохирург больницы откидывается на спинку стула возле кровати и смотрит на меня, прищурившись. — Причём больной придурок!

— Следи за языком, — хочется огрызнуться, но выходит всё равно виновато.

— Это тебе надо следить, — фыркает Дан, — только не за языком, а за головой. Ты понимаешь, что я должен буду доложить твоему начальству о произошедшем и о приступе?

По спине ползёт холодок. Это означает комиссию — и вероятнее всего отстранение от службы. А Дан продолжает добивать:

— Если бы ты, идиот, не тянул, а обратился ко мне лично, без такой шумихи, ещё можно было бы если не скрыть, то хотя бы сгладить ситуацию. А тебя чуть не на скорой сюда доставили. Какого хрена ты поехал сначала в обычную больницу?

— Я не поехал, — бурчу себе под нос, — меня отвезли.

Мы оба замолкаем. Бессмысленно ссориться. Он знает, что я знаю и так далее. Я закрываю глаза, массирую висок одной рукой, ко второй подсоединена капельница. Боль ушла, от неё остались только слегка давящие ощущения. Вдруг вспоминаются прохладные тонкие, но такие сильные пальцы. Они приносят облегчение, со знанием дела нажимают на какие-то точки у меня на лбу и на шее, снимают боль.

Надежда не виновата в том, что произошло. Она действовала так, как действовал бы любой нормальный человек — отвезла в больницу. И всё-таки я злюсь на неё, потому что на кого-то же надо злиться, кроме себя самого. А ещё… не понимаю, что происходит. Дурацкое ощущение, что ближе человека у меня в жизни не было. Как это вообще возможно?

— Так, Солнцев, — вырывает меня из мыслей Дан, — давай, приходи в себя и начинай вспоминать минута за минутой последний час до приступа. Ищем, что его спровоцировало. И не бойся, — останавливает меня, вскинувшегося на эту фразу, движением руки, — знаю я, знаю, что ты супермен и всё такое. Но повторяю, ты боишься того, что причиняет тебе боль. Этот блок у тебя в голове, те два месяца твоей жизни, которые ты так и не вспомнил после травмы и комы.

— Я… вспомнил, — пытаюсь отрицать. — Частично…

— Ой, ну хватит уже врать мне! — взрывается нейрохирург. — Нихрена ты не помнишь! Напомнить тебе, что твоя мать…

— Не надо, — прерываю друга, поморщившись.

Он знаком с моей матерью. И не слишком высокого о ней мнения. Я бы и рад с этим поспорить, да вот только не могу. У неё тяжёлый характер.

После той командировки, где наша группа попала под взрыв, а меня контузило, и я два дня провалялся, введённый в искусственную кому, мне диагностировали потерю кратковременной памяти.

Два месяца моей жизни исчезли, будто их никогда и не было. Всё, что я знал об этом времени, было рассказано мне сослуживцами — ну и матерью, естественно. Вот только уже тогда было ясно, что она не может знать всего. Но в первое время после болезни и выздоровления было не до того. Реабилитация, комиссии, одна за другой, затем объяснительные, отчёты — ситуация тогда вышла из-под моего контроля.

Проблема была в том, что при попытках вспомнить, что же я упустил, головная боль возвращалась. Это… пугало. Не давало работать. И я перестал даже пытаться. Наоборот, всеми силами избегал напоминаний. Ну в конце концов, что такого судьбоносного могло случиться в моей жизни за десяток недель?

А теперь у меня появились подозрения, что мать намеренно что-то от меня скрыла. И связаны они были с Надеждой.

Я начинаю медленно вспоминать, проговаривая все свои действия. Дохожу до того момента, когда Надя помогла мне.

— Это интересно, — с любопытством глядит на меня Дан, — потом расскажешь, где ты её нашёл, такую умелую. Дальше.

Дальше… Отвожу глаза и не хочу продолжать.

— Так, Володь, ты ведь понимаешь, что я с тобой сейчас говорю как врач? — слышу серьёзный голос. — А врачу, как священнику на исповеди — только правду. Ну что ты там, сексом с ней занимался, что ли?

— Нет, естественно, — фыркаю, — за кого ты меня принимаешь?

— За нормального мужика, который ненормально себя ведёт, — хмыкает Игнатьев. — Ладно, давай, колись уже.

— Я… странно себя чувствую рядом с ней, — признаюсь другу. — Вот и тогда, мне вдруг показалось, что я её знаю лучше, чем кого бы то ни было. Внезапное ощущение близости. У тебя бывало такое?

— Бывало, — вздыхает Дан, — однажды.

Кидаю на друга быстрый взгляд. Судя по выражению лица, об этом его спрашивать не стоит.

— Потом я сказал, что уеду в командировку, — подбираюсь к самому главному, — а она на это ответила фразой, цитатой из книги…

Зажмуриваюсь, Игнатьев подскакивает с места, но боль не возвращается, так, слабый отголосок.

— Нет, всё нормально… — выдыхаю, — почти… Я вспомнил!

— Что конкретно? — друг внимательно смотрит на меня.

— Это уже происходило со мной! Только я говорил эту фразу!

Задыхаюсь, потому что перед глазами встаёт картинка: знакомая комната в старой дедовой квартире, я стою возле двери и делаю вид, что складываю что-то в нагрудный карман. Поцелуй — сам собой приходит ответ. Что за идиотизм? Раздаётся девичий смех, и… голова взрывается болью.

— Так, тихо-тихо, — слышу сквозь спазм голос Дана.

В этот раз прийти в себя получается быстрее. Введённые лекарства помогают.

— Там… у меня в квартире, перед той командировкой, я прощался с девушкой, — выдавливаю из себя.

— Лицо? Имя? Что-нибудь? — негромкий голос друга не мешает, но и сосредоточиться не получается.

— Ничего, — выдыхаю разочарованно, — только смех. Получается, мы жили вместе, раз я выходил, а она оставалась в квартире. Но… куда она исчезла? Почему не пришла в больницу, когда узнала?

— А с чего ты взял, что она узнала? — Дан прищуривается.

— Вот же дерьмо, — хриплю с трудом, потому что голова разрывается — на этот раз не от боли, а от роящихся мыслей.

— Так, похоже, тебе есть о чём подумать, — Дан поднимается с места, проверяет капельницу, отсоединяет её, но катетер из вены не убирает. — Сегодняшний день и следующую ночь проводишь здесь, под присмотром. Завтра поговорим о том, что тебе делать дальше.

Засыпаю я с трудом. Даже во сне слышу тот смех, вроде бы весёлый, но с ноткой грусти. Образ девушки так и теряется, ускользает сквозь пальцы, и всё же откуда-то приходит уверенность, что она была очень важна для меня.

С утра Дан занят, и к нему в кабинет я иду уже ближе к обеду.

— Садись, — друг сосредоточенно просматривает бумаги, лежащие перед ним. — Значит, так. — Задумчиво смотрит на меня, крутя в руках ручку. — Попробуй-ка вспомнить опять ту сцену, про которую говорил мне вчера.

Знакомый-незнакомый смех тут же всплывает в памяти.

— Не болит голова? — Дан смотрит испытующе.

— Нет, — тут до меня доходит. — Ты считаешь, если я всё вспомню, то… головные боли прекратятся?

— Володь, я врач, — устало отвечает мне друг. — Я привык опираться на доказательную медицину. Но, как ни странно, именно потому, что я врач, я также верю в то, что существуют некоторые механизмы внутри нашего тела. Механизмы, которые мы можем заставить работать. Поэтому иногда возможно если не всё, то многое.

Мы молчим несколько мгновений, а затем Дан выпрямляется.

— Я даю тебе неделю. После этого либо ты докладываешь обо всём главе, либо это делаю я, тут решай сам.

Сжимаю челюсти. Знал, что так будет, но от этого не менее хреново.

— Как я могу исправить ситуацию? — спрашиваю, подумав.

— Для начала, эту неделю ты сидишь на больничном, — хмыкает друг мрачно. — Проходишь курс инъекций, которые я тебе назначаю. И не морщись. Не дай бог узнаю, что сачкуешь…

— Каким образом? Что, заставишь штаны снимать и задницу показывать? — язвлю зло.

— Понадобится — заставлю! Сам буду приезжать с утра! — рявкает Дан. — Ты уже и так вляпался по самые яйца!

— Ладно, успокойся, — поднимаю руки, — я всё сделаю.

Друг выдыхает.

— Через неделю глава будет в курсе. Тебя отправят на комиссию. В твоих интересах быть максимально здоровым и в собственном уме, ты понял меня? Я не могу дать никаких гарантий — только эту неделю. Чтобы ты мог выдохнуть, привести мысли в порядок, подлечиться и… вспомнить. Сейчас, когда дело сдвинулось с мёртвой точки, у тебя может получиться. Тогда, возможно, — он поднимает палец вверх, — возможно, тебе повезёт.

— Спасибо, Дан, — киваю.

Я понимаю, что это максимум, который друг может для меня сделать.

— Пошёл ты, Солнцев… — вздыхает Дан, — …отдыхать. И лечиться.

— Уже ухожу, — хмыкаю невесело. — Какие там лекарства покупать нужно?

— Сам привезу завтра, — бурчит в ответ. — Чтоб даже не вздумал отвиливать. Езжай домой. Лучше бы тебе ближайшие сутки побыть в тишине.

В тишине? Ну уж нет. У меня есть только семь дней, чтобы разобраться, что произошло в моей жизни почти семь лет назад. И я знаю, кого нужно спросить в первую очередь.