Глава 21 · Ночные гости

Я вошёл в дом, тихо прикрыв за собой дверь. Остановился в гостиной. В камине ещё тлели угли, отбрасывая мягкое, чуть колеблющееся свечение на стены. Над очагом висели часы, стрелки на которых показывали почти девять вечера.

Я прошел в комнату, сел в скрипнувшее кресло. На столе лежала записка, написанная от руки аккуратным почерком.

«Николай Арсентьевич, заявки на восстановление порта в вашем кабинете»

Вздохнул, потер ладонями лицо и посмотрел на тлеющие в камине угли, которые уже начали покрываться золой. Устало пробормотал:

— Хоть бы один вечер прошел без разбора бумаг.

Снаружи тихо зашумел ветер. Где-то в саду коротко гавкнул Аргумент, будто отвечая на чужой звук. Я поднялся, подошёл к окну. И на секунду, мне вдруг показалось, будто по дорожке между липами кто-то крадется. Я нахмурился, вглядываясь в сумерки, но в следующую секунду ветер усилился, и всё исчезло.

За стеклом всё опять стало спокойно. Только ветер шелестел листвой в кронах. Луна стояла низко, отражаясь в блестящих дорожках после дождя.

Я вздохнул, вновь взглянул на угли в камине. Они почти догорели, и комната погрузилась в мягкий полумрак. На миг показалось, будто огоньки углей вырисовывают в камне странные тени. Но стоило мне моргнуть, как морок спал.

Направился в кабинет. Пересек коридор, остановился перед дверью, из-под которой пробивалась узкая полоска света.

Вера сидела за столом, спиной ко мне, склонясь над бумагами, и что-то быстро записывая. Волосы убраны в строгий узел, но на висках уже выбились несколько непослушных прядей. Услышав, как открылась дверь, она обернулась и быстро поднялась с кресла.

— Николай Арсентьевич… — растерянно пробормотала она. — Я просто решила просмотреть официальную почту.

Я только махнул рукой, прошел в кабинет и сел в кресло. Взглянул на стопку конвертов, которые привез курьер Императорской почтовой службы. И пробормотал:

— Ну, придется приниматься за работу.

— Вы не ужинали? — мягко уточнила девушка.

— Позже, — вздохнул я. — Иначе после плотной еды мне захочется спать, а работать кто будет? Мурзик?

— Ему бы я не стала доверять важных дел, — усмехнулась Соколова и открыла блокнот, готовая записывать.

Я же вынул из подставки нож для бумаг и вскрыл первый конверт.

* * *

Разбор заявок занял почти два часа. Наконец, я отложил последнюю подшитую стопку бумаги, откинулся на спинку кресла и довольно произнес:

— Вроде на сегодня все.

Вера кивнула, глядя на страницы ежедневника. И на лице секретаря я заметил удивление. Нахмурил брови, уточнил:

— Что-то не сходится?

— Да в том то и дело, что все сходится, Николай Арсентьевич, — не отрывая взгляда от ежедневника, пробормотала Вера. — Просто… Каждая артель сильно занижает стоимость работ. Причем, значительно. Многие готовы работать даже не в ноль, а себе в убыток. Это… странно.

Она протянула мне ежедневник, и я пробежал глазами по колонкам цифр.

Я нахмурился.

— Действительно… — пробормотал я, проводя пальцем по строчкам.

Я откинулся в кресле, задумчиво потер переносицу. Вера молчала, но по её лицу я видел, что и она чувствует неладное.

— Так не бывает, — сказал я наконец. — Даже если предположить, что они хотят услужить новой власти, никто не будет работать себе в убыток.

Я снова посмотрел на цифры. Все сходилось слишком идеально для бюджета княжества. И оттого вызывало тревогу.

— Выпишите названия артелей, которые занижают цену работы. И передайте мне утром этот список. Попытаюсь завтра узнать у Климова, в чем заключается их хитрая схема.

Девушка кивнула. Я покосился на висевшие на стене часы, стрелки на которых подбирались к полуночи и продолжил:

— А сейчас ступайте отдыхать.

Вера кивнула, взяла со стола ежедневник:

— Доброй ночи, Николай Арсентьевич.

— Доброй, — ответил я.

Секретарь направилась к выходу. У самой двери ненадолго замялась, будто хотела что-то сказать, но передумала. Потом всё же обернулась. Взгляд её задержался на мне чуть дольше, чем обычно.

— Постарайтесь всё-таки отдохнуть. И не думать о делах хоть немного, — тихо сказала она. — У вас очень усталый вид. Кто-то может решить, что вы хвораете.

Я вздохнул, потер рукой переносицу. Похоже, действительно выглядел неважно, если даже секретарь это заметила.

— Быть может, мне стоит пройтись перед сном, — пробормотал я, — и надеюсь, что в комнате меня будет ждать ужин…

Последнюю фразу я произнес в надежде, что ее услышит Никифор.

Соколова не ответила, только чуть улыбнулась и исчезла за дверью.

Я впервые за день действительно задумался: может, она и права. Может, впрямь стоит хоть раз позволить себе не думать о Совете, о клятвах, о том, как удержать всё это в равновесии. Хотя бы до утра.

Я поднялся, потянулся, разминая плечи, и подошёл к окну. За стеклом темнело быстро, но как-то по-весеннему мягко. Под липами в свете фонарей мерцали мокрые дорожки от недавнего дождя. Воздух снаружи казался живым, свежим, влажным. Где-то, наверное, даже пахло черемухой, просто стекло не пускало аромат.

Я задержался на секунду, будто прислушиваясь, и вышел из кабинета, прикрыв за собой дверь.

В гостиной было спокойно. В камине ещё едва-едва тлели угли, как светляки в сумерках. На столе лежал сложенный плед и несколько орехов. Наверняка домовой постарался умаслить Мурзика, которого что-то не было видно.

В шкафу у выхода висела старая куртка. Добротная, чуть потертая на локтях, выцветшая до светло-зелёного оттенка, она легко легла на плечи. Широкие рукава были нужной длины, пуговицы держались на крепких нитках, капюшон, пахнущий деревом и сушёной мятой, оказался глубоким.

Я сунул руки в объемные карманы: там нашелся засохший клёновый «вертолётик». Усмехнувшись, я вышел на крыльцо. Воздух был насыщенным весенним до самых костей. Пахло землёй, влажной корой, молодыми листьями. Где-то над головой ухнула ночная птица.

Я медленно двинулся по тропинке, огибающей особняк. Шёл без цели, просто потому что весна просила себя послушать. Тихий шелест листвы, редкие капли с карниза, далекий звук воды в канаве у дороги — всё было как надо. Всё было на месте. И я тоже.

Странно, конечно. Сколько уже времени я живу здесь, а так ни разу и не заглянул в казарму дружины. Видел её издалека: одноэтажное здание с тёмной крышей, окна в ряд, флаг у входа. Всё как положено, аккуратно, добротно. Узнаваемо. Но вот подойти ближе, поинтересоваться, как там устроено, как живётся моим людям я так и не удосужился. Всё время находились дела поважнее. Или, быть может, я попросту привык думать, что они справятся и без моего участия.

И вот сейчас, когда тьма уже окончательно окутала деревья, я, сам не вполне понимая зачем, свернул с тропинки и направился в сторону казармы. Ветер то замирал, то снова тянулся от леса, и в его запахе чувствовалась почти тревожное.

Шёл я не спеша. До здания оставалось шагов двадцать, не больше, как вдруг где-то за оградой, в тени старых елей, хрустнула ветка.

Я замер. Подсознание сработало быстрее, чем разум. Воображение уже рисовало в памяти недавние сцены. Упыри, чужие силуэты у забора, тот гнилой запах, от которого на затылке вставали волосы.

Повернулся на звук почти мгновенно. Руки сами собой вышли из карманов. Пальцы чуть дрогнули, привыкая к знакомому ощущению. Я втянул в грудь воздух, и стихия отозвалась. Ветер зашелестел в кронах, пробежал по гравию у ног, заскользил по ткани куртки, словно спрашивая: «Где? Покажи».

Я не ответил вслух. Только продолжал смотреть в темноту за оградой.

Но из кустов, растущих за лавкой, чуть пошуршав листвой, вышла лисица, и я с облегчением выдохнул. Напряжение спало, будто кто-то щёлкнул тумблер в груди. Сердце ещё билось быстро, но уже не от напряжения, а от стыда. Оттого, как глупо я себя почувствовал. Настоящий князь, вооружённый стихией и воображением, едва не кинулся защищать свои владения от рыжей плутовки.

— Как-то часто я тебя тут встречаю, — тихо сказал я, немного пристыженно, глядя на зверя. — Или у вас здесь целое семейство поселилось?

Лисица спокойно уселась в траву, аккуратно поджав лапы, и теперь смотрела на меня с тем самым выражением, которое можно было бы принять за насмешливое любопытство. Будто оценивала. Или ждала, что я выкину что-нибудь забавное. Я заметил, что шерсть у неё блестела, хвост был пушистым, и ни единого признака бешенства. Да и вообще, как мне рассказывали, больные звери на людей молча идут.

А эта смотрела ясными глазами.

— Ну что ж, — пробормотал я и пошарил по карманам. — Не с пустыми же руками с тобой говорить…

К моему собственному удивлению, в одном из внутренних отделений куртки обнаружилось старое, но вполне съедобное галетное печенье. То ли его туда ещё осенью сунул прежний хозяин, то ли Мурзик припрятал.

— Не ахти какое угощение, — сказал я, разламывая галету и держа её на открытой ладони. — Но уж какое есть.

Я снова взглянул на лисицу… и обомлел.

Там, где мгновение назад сидел зверь, теперь стояла девушка. В простом льняном сарафане, с накинутой на плечи шалью зеленого цвета. Волосы были рыжие, как лес осенью. И глаза всё те же, лисьи. Непривычно живые, внимательные, чуть прищуренные, будто и правда всё ещё ждала от меня какой-то глупости. Только теперь уже не с мордочки зверя.

— Так ты… перевёртыш, — смущённо пробормотал я, всё ещё держа в ладони обломок галетного печенья, будто это был единственный предмет, способный придать мне хоть какую‑то уверенность.

Глупее я себя, пожалуй, не чувствовал давно. Стоять среди ночного сада, в куртке с капюшоном и галетой наперевес. Да ещё перед кем‑то, кто мгновение назад был лисицей, а теперь вполне себе барышней.

Гостья не ответила. Лишь качнула головой, чуть в сторону, как будто не соглашаясь. Или рассеянно, словно не моё открытие её интересовало вовсе.

Я перевёл взгляд ниже. И только тогда заметил: из‑под подола её сарафана осторожно выглядывал кончик хвоста. Рыжий, мягкий, с чуть распушённым мехом. Точно такой же, как у той самой лисицы, что пару раз перебегала дорогу, когда мы ездили на обход. Только сейчас я понял, что это не «та же самая», а просто — она.

Она стояла спокойно, не делая ни шага вперёд, ни попытки исчезнуть. Только смотрела на меня внимательно, с каким‑то тихим ожиданием, как будто решение, что будет дальше, зависело исключительно от меня.

Я медленно опустил руку с печеньем. И, сам не зная зачем, бережно положил его на край скамейки рядом, будто оставлял символ мира.

— Ну… — хрипло начал я и прочистил горло. — Угощение всё ещё в силе. Хоть и не царское. Зато от всего сердца.

Кажется, хвост едва заметно вздрогнул. Или мне показалось.

Послышался негромкий звук шагов, с характерным поскрипыванием гравия под подошвами. Я обернулся, чуть вздрогнув, как человек, которого застали не за тем, чем он должен был бы заниматься.

По тропе шагал молодой дружинник. Парень с русыми вихрами, держащий в руках фонарь и, кажется, термос. Заметив меня, он ускорил шаг и чуть смутился, будто не ожидал застать князя, бродящего по саду в ночное время.

— Николай Арсентьевич? Простите, не знал, что вы тут. Думал, может, лиса опять.

Я машинально обернулся назад и опешил. На месте, где только что стояла гостья, теперь была лишь ночь и пустота. Даже примятая трава выпрямилась, будто и не знала, что кто-то здесь стоял. И только скамейка осталась, да и на ней не было ничего. Печенье исчезло.

Ни крошки.

— Вы… с кем-то были? — осторожно спросил дружинник, подходя ближе. — Я будто видел… силуэт?

Я не сразу ответил. Слова застряли где-то в горле. Что говорить? Что лиса обернулась девушкой? Или что я, взрослый человек, только что пытался накормить перевёртыша сухим прошлогодним печеньем?

— Показалось, — негромко сказал я и натянуто усмехнулся. — Видимо, просто тень от деревьев. Весенний воздух, знаешь ли, делает своё дело.

Парень кивнул, не слишком уверенно, но без лишних вопросов.

— Я как раз шёл смену проверить, — пробормотал он. — В термосе чай с мёдом. Могу угостить, если…

— Нет-нет, — поднял я руку. — Спасибо. Пора уже и обратно. Воздухом подышал и хватит. А ты ступай, проверь, как там ребята.

— Есть, Николай Арсентьевич, — дружинник кивнул, но ещё пару секунд стоял, будто хотел что-то добавить. Потом всё же пошёл дальше по тропе, фонарь мягко светил ему под ноги.

Ещё немного я постоял на месте, вглядываясь в темноту сада, слушая ветер и вспоминая рыжий хвост, выглядывающий из-под подола.

Я рассеянно добрел до крыльца, вошел в дом, повесил куртку на ее законное место. Затем пересек гостиную, поднялся по лестнице, вошел в комнату. С трудом стянул пиджак, повесил его на спинку стула, опустился в кресло у стола, не зажигая свет.

Я помассировал пальцами виски, пытаясь отогнать поступающую головную боль. И где-то глубоко внутри я вдруг четко понял: завтра этот город подбросит мне новых задач, которые придётся распутывать.

Ужин был на месте. Я шепотом поблагодарил Никифора и быстро съел все, что было на тарелках, почти не ощущая вкуса.

Быстро разделся и лег спать. И едва голова коснулась подушки, как я провалился в глубокий сон. Будто я просто шагнул из комнаты в иной мир.

Я стоял на опушке леса, который начинался прямо за забором поместья. Но теперь он казался иным: глубже, старше, живее. Свет луны неохотно проникал сквозь кроны, будто опасался потревожить что-то древнее, дремлющее между стволов.

Воздух был влажный, густой, пропитанный запахом земли, прелых листьев и смолы. Тишина звенела, как натянутая струна. А затем, между деревьями появились высокие, нечёткие, будто сотканные из тумана силуэты. Некоторые напоминали людей, другие — не совсем. У одних виднелись рога, у других — длинные волосы, колыхавшиеся, как водоросли в реке. Все они стояли неподвижно, глядя на меня из глубины леса. Я хотел заговорить, но язык будто онемел. А затем мягкая почва под ногами вздохнула, словно грудь живого существа.

Из тени выступил кто-то. Его лицо я не мог рассмотреть, но взгляд чувствовал ясно: тяжёлый, внимательный, почти родственный.

Я хотел шагнуть навстречу, но земля вдруг стала зыбкой, как вода, и в тот же миг всё расплылось. И я резко распахнул веки.

В комнате царила утренняя прохлада. Видимо, ночью Никифор открыл окно для проветривания. Снаружи пели, перекликаясь, птицы.

Несколько секунд лежал, не двигаясь, прислушиваясь к себе. Уж больно странным был сон. Хотя за время проживания в Северске я понял, что чаще всего сны здесь — не просто сны.

Встал, подошёл к окну. Сад утопал в рассветном тумане, на траве блестели капли росы. Всё выглядело привычно, спокойно. Я стоял молча, чувствуя, как за окном медленно, будто нехотя, встаёт солнце.

Я направился в ванную, быстро умылся, привёл себя в порядок, оделся и спустился в гостиную.

В помещении пахло свежей выпечкой. В камине уже горел огонь, но Морозова за столом не было. И я хотел было направиться к выходу.

— Николай Арсентьевич.

Я обернулся. Из столовой вышла Вера. В руках девушка держала поднос, на котором стоял чайник, пара чашек.

— Доброе утро, — сказала она, и, заметив моё выражение, прищурилась. С тревогой уточнила. — Плохо спали?

Я колебался секунду. Потом отмахнулся.

— Снилось… что-то странное. Но, думаю, просто усталость.

— Вам нужен отдых, — мягко произнесла Вера, ставя поднос на стол.

Я кивнул. Прошел к столу. И только сейчас заметил несколько листов, которые лежали на краю.

— Список артелей, которые хотят поработать себе в убыток, — пояснила Вера.

Сел в кресло, налил в пустую кружку чай, сделал глоток. Взял бумаги, пробежал по ним взглядом. Кроме названия артели, Вера отметила еще главу рабочих, а также сумму, за которую мастеровые готовы были сделать работу.

— Сегодня поговорю с Климовым, — произнес я. — Спасибо.

Вера кивнула и направилась в столовую. Я же допил чай, машинально перевернул чашку на блюдце, взял бумаги, встал с кресла и зашагал к выходу.

Утро выдалось тёплым, и в воздухе стоял тот особенный запах, который бывает только после ночного дождя смесь травы, мокрых листьев и камня.

Морозов стоял на крыльце, как всегда собранный, подтянутый. Рядом на ступенях лежал Аргумент, лениво наблюдая, как внизу по дорожке снуют двое воробьев.

— Доброе утро, князь, — не оборачиваясь, поприветствовал меня воевода.

— Доброе, — ответил я, поравнявшись с ним.

Морозов повернулся ко мне и уточнил:

— Плохо спалось?

Я усмехнулся:

— У меня на лице написано?

— На лице, — кивнул он. — И в походке. Кто плохо спит, тот шагает осторожно, будто земля под ним зыбкая.

Я помолчал, глядя на сад, где по мокрым дорожкам пробегали солнечные зайчики.

— Зыбкая, пожалуй, подходящее слово. Сегодня ночью мне приснился лес. Тот самый, за нашим поместьем.

Морозов чуть склонил голову, но не удивился.

— Лес редко снится просто так.

— Но я так и не понял, к чему этот сон, — ответил я и вкратце пересказал то, что мне привиделось.

Воевода некоторое время молчал, щурясь и глядя на пробившееся сквозь кроны солнце.

— Вас встретил старший народ, — ответил он наконец.

— И что им было от меня нужно?

Воевода равнодушно пожал плечами:

— Кто знает? Может быть, они хотят сказать, что вы делаете все правильно. А может быть это предупреждение о чем-то. Рано или поздно, вы узнаете ответ на этот вопрос. Это Северск, здесь никогда не бывает все просто.

— Это я уже заметил, — хмыкнул я.

— Вы уже выпили чай? — уточнил Морозов, кивнув в сторону двора, где уже стояла машина. — Можем ехать в город?

Я провёл ладонью по перилам крыльца. Дерево под пальцами было влажным, прохладным, будто дышало.

— Едем. Сегодняшний день обещает быть длинным.

— Когда было иначе? — усмехнулся Морозов, открывая для меня дверь.

Я подошел к машине. Аргумент, не спеша, поднялся и потрусил следом, как верный страж, который всегда знает чуть больше, чем показывает видом.

Солнце окончательно поднялось над лесом, осветив верхушки деревьев золотом. И на миг мне показалось, что где-то далеко, между стволами, что-то блеснуло. Словно пара глаз, которая внимательно наблюдала за нами. Я остановился, прищурившись и вглядываясь в деревья. Но морок спал.

— Видимо, мне правда нужно отдохнуть — пробормотал я и сел в салон.

Морозов занял место за рулем, завел двигатель, и машина выехала с территории.