Глава 14 · Выборы

Я прижал кулак к переносице, стараясь удержать внутри рвущуюся наружу злость. Горло перехватило, дыхание стало резким, как будто кто-то невидимый надавил на грудь. В голове стучало, мир вокруг словно подёрнулся лёгкой дымкой, расплываясь в границах.

Где-то вдали, за пределами помещения, жалобно вскрикнула птица. А затем послышался голос:

— Княже?.. — донеслось до меня сквозь гул в ушах, словно из-под воды.

Я моргнул, чуть дёрнул подбородком и тряхнул головой. Всё будто вернулось на место, стало чётче. Первым, кого я увидел был Морозов. Он стоял чуть ближе, чем раньше, с хмурым, встревоженным взглядом. Вероятно, звал меня уже не в первый раз.

— Всё в порядке, — хрипло ответил я и выпрямился. Голос был чуть ниже обычного, с хрипотцой, но звучал уверенно.

Я медленно оглядел столовую.

Присутствующие смотрели на меня с тревогой. Кто-то настороженно, кто-то с откровенным испугом. Взгляды метались, будто люди пытались понять, стоит ли ждать беды или лучше тихо отодвинуться к стенке и затаиться.

— Кто живёт здесь дольше всех? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Кто знаком со всеми местными правилами?

Сразу несколько голов обернулись в одну сторону. Там у дальней скамьи, поднялся крепкий мужчина с широкими плечами и заросшим подбородком. Не глядя по сторонам, он медленно шагнул вперёд, припадая на правую ногу, и поднял руку, обозначая себя.

Морозов тут же двинулся чуть в сторону, как бы невзначай, но так, чтобы встать между нами. Не враждебно, а как привычная предосторожность.

— Кто таков? — спокойно спросил воевода у мужчины.

— Темка Рябой, — ответил тот, осторожно глядя на нас обоих. Голос у него был простуженный, но не дрожащий.

— За какие заслуги тут обитаешь? — без всякой издёвки поинтересовался воевода, будто продолжая обычный разговор.

— Работал в доках, — сказал Темка, опуская глаза. — Управлял бригадами по ремонту лодок. Потом сократили. Дом сгорел. Обратился в управу, чтобы помогли отстроиться.

— И? — уточнил Морозов.

— Вот уж почитай пять годков как длится это самое «и», — хмыкнул Темка. В голосе у него не было ни злобы, ни обиды. Только усталость. — Тут таких хватает. Конечно, есть и пришлые, кто временно. Кто на неделю, а кто на месяц. А есть и такие, кого супружница из дома выперла. Или те, кого батька с мамкой погнали со двора.

Он пожал плечами, будто хотел сказать, что тут нет ничего особенного. Всё как везде.

— И давно ваша Параскева лютует? — спросил я, глядя на Темку.

Он вздохнул, провёл ладонью по затылку, словно собираясь с мыслями. Покосился на лежавшую на полу без сознания женщину. А затем ответил:

— Так она вроде бы непло…

— Давайте честно, — перебил его я. — Ничего тебе за честность не будет. Потому что руководитель этого заведения уже сегодня уедет в острог. Это я вам обещаю.

Темка вздохнул:

— Ну, коли честно… Она по-другому себя никогда не вела. Всегда была грымзой. Глаз острый, язык острее. А как старый князь почил, так и вовсе страх потеряла. Словно с поводка сорвалась. Чуть что не по её, не по правилам её личным, сразу грозит выгнать взашей. Могла от питания отлучить на неделю-другую без объяснений и без разговоров.

Он рассказывал покойно, но понятно было, что обид накопилось.

— Тут, конечно, не райские кущи, — добавил он, перетсупив с ноги на ногу и неловко припав на правую. — Но большинству из нас деваться некуда. Кто сгорел, кого с работы сократили, а жилье казенное было, кто просто без опоры остался. Крыша есть — и на том спасибо. Только жить под таким гнетом не каждый выдержит.

— А почему не жаловались? — спросил я.

Ответ раздался не сразу. Где-то из-за спин, ближе к дверному проходу, буркнул хрипловатый голос:

— А куда? Кому мы нужны?

Повисла тяжёлая тишина.

— Скоро начнёт работать приёмная князя, — сказал я, глядя в зал. — Каждую жалобу будем проверять. И реагировать. Такого в нашем крае быть не должно.

Слова прозвучали негромко, но их услышали. Я это почувствовал по молчанию, по внимательным взглядам, по тому, как люди перестали ерзать на месте.

Я покосился на комендантшу. Та теперь выглядела почти комично. Растянулась на полу с видом заколдованной принцессы, будто уснула после укуса сырника. Платок сбился, одна нога выскользнула из тапка. Под щекой у неё действительно лежал он. Тот самый, упавший со стола, румяный, смятый сырник.

— Плесните воды на эту… — сказал Морозов, тоже взглянув в её сторону. Голос его был спокойный. — Не хватало ещё такую тушу по коридорам таскать.

Кто-то зашевелился, заскрипел стул. Повариха, до сих пор стоявшая неподвижно, шагнула к рукомойнику за кружкой.

— А что теперь будет? — спросил Темка. Тихо, но в тоне слышалось, что он не только за себя переживал. И просто первый, кто озвучил то, что думали все.

— Беспорядка здесь не будет, — сказал я твёрдо. — Назначим временного коменданта. А там видно будет.

— Из Совета, что ли? — выкрикнул кто-то из глубины зала. Голос был тонкий, женский, с обидой и злостью. — Так и Параська оттудава была направлена. Хрен редьки не слаще. Припрется какая-нибудь родсвтенница еежная. И будет нас тут тиранить и запугивать, чтобы не жаловались на ее товарку.

Мы с Морозовым переглянулись. Он нахмурился, взгляд стал тяжёлым. Потом шагнул чуть вперёд и глухо спросил:

— А какие у вас предложения, люди добрые?

Наступила короткая тишина. А потом кто-то из середины зала сказал:

— Темку поставьте. И хлебнул вместе со всеми. Он тута всё знает. Он в доках большую должность занимал, пока ногу не повредил. Только потому что знакомств важных не водил сюда попал.

К словам сразу потянулось одобрительное гудение. Не крик, не шум, а просто живой отклик. Люди повернулись к Темке, кто-то кивнул, кто-то хмыкнул, но спорить никто не стал.

— Сдюжишь? — спросил его воевода, глядя прямо, без нажима.

Темка на секунду замер, потом провёл ладонью по волосам, взъерошил макушку и пожал плечами:

— Я много чего умею. Токма воровать не могу.

Послышался смешок, кто-то вздохнул, и в столовой вдруг стало чуть легче дышать. Кто-то из женщин прыснул, а сам Темка покраснел, но не отступил.

— Значит, так тому и быть, — сказал я и хлопнул в ладоши. — Темка Рябой…

— Рябов, — поправил он смущённо. — Тимофей Рябов. Это я… так. Прозвище с детства.

Он стоял теперь ровно, плечи расправил, глаза перестали бегать.

— Звучит куда серьёзнее, — кивнул я с лёгкой улыбкой. — Тимофей Рябов. Новый управляющий общежитием. Указ я подпишу уже сегодня.

И глянул на него с тем одобрением.

— Значит, пока работать будешь на испытательном сроке, — сказал я, глядя на Темку. — Примешь должность и через пару недель жду на приём. Обсудим, чего здесь не хватает и что можно поправить.

— Неужто и душевые починят? — пискнул кто-то из угла.

Я перевёл взгляд в сторону, но не ответил — просто кивнул.

— Обсудим, — повторил за мной Морозов. В голосе его не было насмешки, и видно было, что инициатива пришлась ему по душе. Он посмотрел на Темку чуть прищурившись. — Но ежели подведёшь князя…

Темка мотнул головой, шагнул ближе и прижал ладонь к груди.

— Не подведу. У меня в бригаде завсегда всё было в порядке. Каждый рублик учтён и освоен. Всё по совести.

— Вот и славно… — тихо сказал я, и в столовой повисла тишина. Уже не настороженная, а спокойная. Как после первого дождя за долгое время.

Повариха вернулась с кружкой воды и без особых церемоний плеснула её в лицо Параскевы. Та зафыркала, захлопала глазами и попыталась резко вскочить, но ноги не послушались. Она покачнулась, ухватилась за край скамьи, зашипела сквозь зубы. Со второй попытки всё же поднялась, тяжело дыша. С пола подхватила тапочек и крепко сжала его в руке, словно оружие.

— Что тут происходит? — хрипло спросила она, озираясь.

— Смена власти, — спокойно сообщил Морозов. — Кончилось твоё время, Параська.

— Какая я тебе Параська⁈ — взвизгнула женщина, заливаясь красным пятном от гнева. — Меня положено величать Параскевой! — И потрясла над головой тапком, как знаменем.

— Это ты в остроге будешь рассказывать соседям по камере, — сухо прервал её я.

— Ась? — оторопело переспросила бывшая хозяйка общежития, вытаращив глаза. Тапок в её руке угрожающе задрожал.

— Все понимают, что за растрату денег из казны в Северске не гладят по голове, — спокойно напомнил Морозов.

Параскева метнула в нас испуганный взгляд, будто впервые по-настоящему осознала, что шутки закончились. Потом пробормотала:

— У меня всё сходится с приходом и расходом. В этом… даже не сомневайтесь.

— Разберёмся, — коротко ответил воевода.

Женщина выпрямилась, собралась с духом и выдала с нажимом:

— Меня сюда Осипов направил. Он за меня поручится.

Произнесла это с видом, будто выкатила козырного туза и ждёт, как все растерянно откинутся на спинки стульев. Но никто не откинулся. Тишина стала только плотнее.

Из коридора донёсся гул голосов и звук тяжёлых подошв, глухой, размеренный, как шаги патруля. Жильцы столовой зашевелились: кто-то попятился к стене, кто-то переступил с ноги на ногу, освобождая проход, кто-то поспешно отодвинул лавку, кто-то просто замер с ложкой в руке. Шум в помещении притих, будто сам воздух затаился в ожидании.

В просвете между фигурами мелькнул знакомый силуэт: шелковые пижамные штаны в полоску и белая майка. Борис. Словно из ниоткуда, он выскочил и метнулся по коридору, лавируя между людьми с ловкость достойной матерой крысы в подвале.

Почти сразу за ним вынырнул человек в тёмной форме, спокойный и собранный. Не гнался вслепую, а шёл с уверенностью, похоже зная, что выхода в той стороне коридора нет.

— Стой! — раздался резкий окрик с властной интонацией.

Через несколько секунд в столовую вошли двое жандармов. Двигались спокойно, с достоинством. Они окинули помещение быстрыми, внимательными взглядами — оценили обстановку, местных, положение тел.

Увидев Морозова, оба коротко поклонились. Затем, заметив меня, сдержанно, уважительно повторили жест. Воздух в столовой потяжелел, но уже не от тревоги, а скорее от предвкушения, что теперь начнётся настоящее разбирательство.

— Нас вызвали… А чего у вас тут приключилось? — спросил старший из жандармов, шагнув вперёд. Говорил спокойно, почти буднично, оглядываясь по сторонам с лёгким прищуром, будто искал глазами виновника, ещё не зная, кто он.

Морозов не стал медлить. Он сделал шаг в сторону и указал пальцем на Параскеву. Та стояла в той же позе, как и раньше — тяжело дыша, с боевым тапком в руке, будто всё ещё надеялась, что дело можно обратить вспять.

— Эту дамочку надобно задержать, — ровно сказал воевода.

— Основания? — взглянув на меня, тут же уточнил жандарм. — Нападение на князя?

Я покачал головой:

— Подозрение в растрате. Превышение должностных полномочий. Вероятно, ещё что найдется.

— Неправда! — выкрикнула Параскева. Голос её дрогнул, сорвался. — Это всё наветы! Клевета! Я всё по правилам! Всё по закону!

Морозов даже не повернулся к ней. Только криво усмехнулся, как это бывало у него, когда он кого-то ловил на лжи:

— И надо проверить, не прячет ли она под накладным носом пятачок.

В столовой кто-то фыркнул, кто-то кашлянул в кулак. Но громко не засмеялся никто — было не до веселья.

— Новый комендант, — продолжил Морозов, глядя уже на жандармов, — может составить заявление. Мы с князем его подпишем. Всё как положено.

— Кто новый⁈ — заверещала Параскева, озираясь с такой скоростью, будто надеялась выловить ответ в воздухе. — Темка, ты знаешь, о ком речь? Ты здесь всё знаешь, шельма. Вечно на меня косо смотрел!

Голос её дрожал, но не от слёз — от злости, будто сама не верила, что теряет власть.

— Как вернусь — я тебя выгоню отседава! Всех повыгоняю… Да я вас…

— И на бешенство проверить не помешает, — беспечно заметил Морозов, отступая от Параскевы чуть в сторону. Будто и правда опасался укуса.

Жандармы молча шагнули ближе. Один достал из кармана простые, металлические наручники. Но даже их тусклый блеск охладил Параскеву. Тапок в её руке поник, голос затих, будто выдохся. Она замерла на месте, поняв, что тут уже не поспоришь.

В этот момент мимо двери столовой вновь с шумом пронёсся Борис. Майка на нём взмокла и прилипла к спине, пижамные штаны сползли почти до бедра и запутались в ботинках, отчего он припадал на одну ногу, будто вот-вот грохнется. Лицо у него было перекошено, волосы прилипли ко лбу, а голос надрывно, почти с истерикой, выкрикивал:

— Не виноват я!.. Не виноват!

За ним, не спеша, но уверенно, бежал жандарм. Опытный, видно сразу. Не кричал, не суетился. Просто знал: невиноватый, как правило, не удирает.

— Этот у нас из поместья, — сказал я, негромко, чтобы не отвлекать от происходящего. — Вероятнее всего, ложку украл. Но это не точно.

— Проверим, — спокойно кивнул жандарм. Словно это для него все это дело привычное.

Параскеву уводили под негромкое, но дружное рукоплескание. Люди хлопали не из мести и не для вида, а с тем облегчением, которое бывает, когда долгая тяжесть, наконец, уходит с плеч. Даже самые осторожные, что прежде только переглядывались и молчали, теперь поняли — всё, возврата к прошлому не будет.

Женщина с бигудями на голове, та самая, что стояла в очереди у двери, потёрла ладонью живот и деловито осведомилась:

— А кормить нас сегодня будут? Пусть и каша постная, но всё же пузо набить надобно.

Повариха, стоявшая у стола, оглядела собравшихся, кивнула и выкрикнула, уже без робости:

— Проходите, сдвигайте столы к центру. И лавки вторым рядом ставьте. Еды всем достанется.

В её голосе чувствовалась не только хозяйская хватка, но и заметное облегчение. Словно ей самой стало свободнее дышать без надзирательского взгляда Параскевы за спиной. Она принялась разливать по мискам кашу с каким-то особым старанием, будто хотела показать: теперь всё будет по-другому. Пусть не сразу, но будет.

Я поманил к себе Тимофея лёгким жестом. Он подошёл без суеты, понимая, что к нему теперь обращаются не просто так.

— А не подскажешь, добрый человек, — тихо спросил я, — тут две недели как Вера Соколова поселилась…

— Вера Романовна, — быстро поправил меня Рябов, и взгляд его на мгновение потеплел. Словно имя это он произнёс не просто как формальность, а с уважением. Потом будто спохватился, слегка поёжился и добавил, чуть смущённо: — Порядочная девица. Спокойная. Не скандальная, не громкая. Живёт сама по себе, никому на глаза не лезет.

Он замолчал на миг вспоминая.

— Комнату ей дали в самом углу восточного крыла, на втором этаже. Там потише, стены толстые. Она там себе и обустроилась. Малышню, которая в семейном крыле обитает, угощала леденцами. За это дети к ней потянулись.

Тимофей нахмурился, потом добавил:

— А на прошлой неделе с Параськой сцепилась. Вера Романовна ей в лицо всю правду резанула. Про то, что воду горячую перекрыла, что углы плесенью заросли, что не по-людски жрать из общей кастюли грязной ложкою. Параська аж позеленела от злости. Но выгнать не смогла, потому как у Соколовой есть право тут обитать до вступление в наследство. Всамделешное, В Совете выписанное. Но нашла она на чем отыграться. Приказала не столовать. В списках её, выходит, с начала месяца не было. Значит — не положено. А сама заявила: «За счёт заведения ведьм не поим и кормим.»

— Вот оно как… — тихо проговорил я и нахмурился. В груди холодком кольнуло — от несправедливости, оттого, как легко одному человеку испортить жизнь другому, просто щёлкнув пальцами.

— Мы ей хлеба приносили, — тихо сказал кто-то из ближайших, — но она гордая… отказалась. Она ответила, что не голодает.

— Правда не голодает? — строго осведомился Морозов, глядя не на говорившего, а на Тимофея.

— Её не определили на административные работы, — ответил Рябов, чуть подумав. — Девка она… видно сразу — образованная. Интеллигентная. Не в том смысле, чтоб высокомерная, а в том, что держится с достоинством. В карты не играет, матом не выражается. Даже когда с Параскевой сцепилась — утюжила красиво, хоть и словами, которые не всем тут понятны.

Он сделал паузу и добавил:

— Вера Романовна нашла себе место в ресторане. В городе. Я как-то видел, как она передник стирала. Белый, с бордовым кантом. Значит, не голодает. В таких заведениях своим работникам еду не жалеют.

— Она сегодня на смене? — спросил я, глядя Тимофею прямо в глаза.

Тот прикусил губу, отвёл взгляд на секунду, потом поднял снова и честно сказал:

— Кабы знать… — и тут же, будто опасаясь, что подумаем лишнего, добавил: — Я не следил. Вера Романовна перед уходом поставила на общей кухне непочатую пачку соды. Я велел не воровать. Потому и запомнил, что она утром отправилась на работу с сумкой, из которой форма торчала.

— Спасибо за неравнодушие, Тимофей. Работайте по совести. Бумаги о приеме на должность вышлем с курьером, — сказал я.

Рябов вздрогнул от неожиданности. Было заметно, что успел отвыкнуть, что с ним считаются важные люди. Потом судорожно кивнул и хрипло выдавил:

— Как скажете.

Он быстро отвернулся, пряча заблестевшие глаза. И мы с воеводой пошли прочь.

— Ждите новой статьи в газете, — пробормотал Владимир, когда мы отошли подальше от тех, кто мог нас услышать.

— Так уж вышло, — только усмехнулся я в ответ. — И еще: кажется мне пришла идея, как можно бороться с такими вот… общежитиями.