Глава 16 · Должность секретаря
Я вышел из здания управы, остановился на крыльце. За спиной хлопнула тяжёлая дверь.
Осмотрелся и заметил старшего жреца, который как раз подходил к своей машине. Резкие порывы ветра играли полами его рясы, задирая ткань, хлопая ею по ногам, как молодой щенок, капризно прося внимания.
— Я сказал: не сейчас… — донес до меня ветер обрывки фраз. — Мы обсудим это вечером. Нет, не до совета. После…
Он завершил вызов и раздраженно убрал телефон в карман. Быстро исчез в салоне авто. Хлопнула дверь, и дорогая машина сорвалась с парковки, выезжая на дорогу. Водитель явно неплохо управлял авто, потому как ловко объезжал выбоины в асфальте.
Я усмехнулся: видимо, наш разговор явно пошел на пользу Феоктисту. Да, пока он немного расстроен, но это пройдет. Ему придется расстаться с некоторой частью денег, а может быть, даже, со всеми, но зато он останется на свободе. С этими мыслями я спустился по ступеням и направился к автомобилю.
Морозов находился за рулем, откинувшись на спинку сиденья и глядя в лобовое стекло. Но как только я сел в салон, воевода повернулся ко мне и уточнил:
— Ну? Как прошла встреча, князь? Судя по тому, с каким видом мастер Феоктист вышел из здания управы, беседа не удалась.
Я улыбнулся:
— Для него — определенно. Для меня же встреча прошла продуктивно. Думаю, деньги для нашего предприятия в Синоде найдутся. Пришлось оказать немного давления, и лед тронулся! — я потер ладони и добавил, — И дела наши пойдут на лад. Будет решать проблемы по одной. Того и гляди скоро Северск преобразиться.
Владимир покачал головой:
— Мне нравится ваш настрой.
— Просто мы очень удачно заехали сегодня в работный дом, — пояснил я. — И новость о том, что князь начал сажать проворовавшихся, быстро разлетелась по нашему маленькому городу.
— Нашему, — отметил сказанное мной Морозов и довольно усмехнулся. — Звучит хорошо.
Он взглянул на меня и уточнил:
— А почему бы и этого Феоктиста не отправить в острог вслед за Параскевой? Неужто вы пожалели толстосума?
Я качнул головой и спокойно ответил:
— С ним надо действовать иначе. Сейчас у меня есть, чем запугать старшего жреца и его окружение. Вместо того чтобы тратить государевы деньги по назначению, он ведет роскошный образ жизни. Полагаю, что окружение не отстает от главного. Значит, им всем есть что терять. Например, свободу. А при конфискации еще и нажитое непосильным… трудом. А вот у нового руководителя Синода может не быть такой слабости. По крайней мере, в первое время он вполне может вести себя прилично, пока деньги и безнаказанность его не развратят. К тому же, скорее всего, у нового назначенца будет прямая поддержка из столицы. Такого будет тяжело согнуть и практически невозможно сломать. Нет, пусть Феоктист остается на должности старшего жреца. Пока
Воевода хмыкнул с одобрением. В его усмешке мелькнула суровая гордость:
— Мудро. Надо будет занести в летопись: «Умел князь драться словами не хуже меча». Куда едем дальше?
— Для начала найдём Веру, — ответил я. — Принесем извинения, возвратим ей сумку, а потом можно и в поместье.
Морозов кивнул и уточнил:
— Хорошо. А где мы будем ее искать?
Я открыл было рот, чтобы ответить, и замер. Потому что из разговора с Тимофеем, новым управляющим работного дома, мы узнали только, что Вера устроилась на работу в ресторан. Повернулся к Морозову и уточнил:
— А в каком ресторане носят передники с бордовым кантом?
Воевода усмехнулся:
— Почитай в каждом втором, князь. У нас униформа для официантов почти у всех такая.
— Тогда нам придётся вернуться в работный дом, — решил я вслух, глядя на дорожную развилку, будто от неё всё и зависело.
— А может… — протянул Морозов с лёгкой, почти мальчишеской надеждой.
— Не может, — оборвал я его, негромко. — Мы поступаем по совести. Разве не так?
— Ну, воспитывать меня не надо, Николай Арсентьевич, — буркнул он без злости. — Я понимаю как положено поступить. Просто… не хочется. Страсть как не хочется опять с этой ведьмой видеться. Мне проще, честно говоря, гнездо упырей разворошить в одиночку, чем сумку эту клятую нести обратно. Там, по крайней мере, всё честно. Без этих ядовитых взглядов, от которых спину потом колет.
— Надо, Владимир. Надо, — вздохнул я театрально, как будто мне тоже хотелось обойтись без этого визита. — И заодно заехать в лавку. Мурзику пора купить орехов. Надо выманить его из тени. Не дело, когда домовой на взводе. Не ровён час, и до беды недалеко.
Морозов посмотрел в сторону, и на его лице мелькнула улыбка.
— Вы, князь, говорите, как будто у вас диплом душеправа, — заметил он. — Так рассуждает не регент, а самый что ни есть настоящий хозяин.
Я промолчал, не зная, что сказать в ответ.
— Едем в работный дом, — продолжил Морозов, щёлкнув ремнём безопасности. — Это всяко проще, чем объезжать все рестораны Северска. Да и слухи нам ни к чему. Начнут люди говорить, что после задержания Параськи мы Соколову ищем… С такими пересудами девке житья здесь не будет.
Он повернул ключ, и двигатель заурчал, как недовольный пёс, которого подняли среди ночи. Машина тронулась с места, мягко скатившись с парковки.
— И что вы скажете на то, чтобы купить что-то для Никифора? Что-то не обидное. Быть может, из одежды? — спросил я, будто невзначай.
— Такого не надо, — тут же мотнул головой Морозов, будто я предложил удалить домовому бороду. — Может осерчать, решив, что вы недовольны его внешним видом. Такого Никифор вам долго не простит. Будет потом ходить по коридорам, демонстративно тяжело вздыхать,дверьми хлопать. Не приведи Всевышний.
Он осенил себя священным знаком, выдохнул и добавил уже спокойнее, почти доверительно:
— А вот прикупить новый веник — это хорошее решение. Наш дворовой, кстати, делает отменные — крепкие, легкие, но Никифор всё равно больше уважает жёлтые покупные, что в хозяйственном продаются. Чтобы просяные зёрна на веточках оставались. Это для него принцип. Мурзик потом эти зернышки подбирает и меняет на семечки. Такой вот круговорот семян в княжеском доме.
— Вот и славно, — усмехнулся я. — Белке — орехи, домовому — веник. А мне — надежда, что в доме будет мир.
* * *
К общежитию мы прибыли, когда солнце уже зависло над крышей — время перевалило за полдень. Машина плавно остановилась у знакомого здания, и я, выходя, невольно задержал взгляд на крыльце.
— Перемены налицо, — довольно констатировал я, заметив, как аккуратно выметены дорожки, словно их кто-то работал метлой с личной обидой на каждую пылинку. Табличка над входом, ещё утром перекошенная, как пьяный домик, теперь висела строго и с достоинством. А дежурный… дежурный обновил свой гардероб: на голове у него была новая, плотная кепка, а стоптанные тапки сменились на такие же стоптанные, но уже ботинки. Прогресс определенно был налицо.
— А времени и нескольких часов пройти не успело, — согласился Морозов, поправляя воротник и кидая на здание оценивающий взгляд. — Умеет, Тимофей, заставить работать.
— Здравия желаю! — выкрикнул дежурный, прямо-таки вытянувшись в струнку. Ладонь к козырьку поднёс с таким усердием, что, казалось, чуть ухо себе не зацепил. — Вы к новому коменданту?
— К нему самому, — кивнул воевода, отвечая на приветствие. И, не удержавшись, лукаво уточнил: — Тимофей не на завтраке?
— Он в работе, — ответил старик с выражением глубокой гордости. — Вы заходите, наверняка в коридоре его и встренете. Он с утра бегает, как заведённый.
— Разве это не замечательно? — пробормотал я, перехватывая сумку, и поднялся по ступенькам.
Внутри пахло свежим хлебом, крепким чаем и… чем-то похожим на мыло. Видимо, случилось чудо. Или кто-то выдал ведро с тряпкой как боевое оружие.
Здание и впрямь начало преображаться. Воздух внутри уже не пах ни унынием, ни кислыми щами. Кто-то пробежал мимо с охапкой пыльных занавесок. Пара ребят в потных футболках тащили наружу покосившиеся лавки.
Рябова мы заметили издали. Он стоял у окна, нацепив поверх майки рубашку в мелкую клетку. По складкам было видно, что вещь провела в шкафу не меньше десятка лет. Но сидела она на нём на редкость хорошо.
Мужчина выпрямился в свой полный рост, не сутулясь, как прежде, и уверенно раздавал указания. Голос у него звучал так, будто за ним действительно стояла сила, пусть и немного потрёпанная жизнью.
— Посуду собрать в столовой и рассортировать по степени истёртости, — распорядился он, даже не заглядывая в блокнот. — Все гнутые ложки и вилки — в мастерскую. Всё, что можно выправить — пусть выпрямят. А остальное…
Он вдруг осёкся, взгляд скользнул в нашу сторону, и на миг в нём мелькнула растерянность. Как будто мы поймали его за чем-то подозрительно правильным.
— Николай Арсентьевич… — пробормотал он, чуть приглаживая рукав, будто хотел сделать вид, что мы его застали не при деле, а так, на прогулке. — Вы уж… заходите. А мы тут как раз прибираемся вот.
— Вижу, — кивнул я. — Не хотелось отвлекать от обязанностей. Но быть может, кто-то знает точно, где сейчас работает Соколова? Нам очень надо ей кое-что передать. Она утеряла вещь.
— Так вернулась Вера Романовна, — сразу отозвался Тимофей, словно ждал повода рассказать. — Вроде как в её ресторане случилась какая-то оказия. Говорят, пришлось заведение прикрыть на время. Говорят, там… крысу там нашли, — последнее он произнёс тише, с заговорщической интонацией, чуть склонившись ко мне. Словно делился тайной, которую вроде бы и так уже знают, но всё равно шепчутся.
Я в очередной раз убедился, что в Северске слухи не просто ходят быстро — они, похоже, стартуют раньше событий.
— Значит, последняя комната в восточном крыле второго этажа? — уточнил Морозов деловито, уже на ходу собирая маршрут в голове.
— Откуда… — начал было Тимофей, но тут же хлопнул себя по лбу. — Я ж сам вам это и говорил… А вы, выходит, всё запомнили.
Он посмотрел на воеводу с уважением, почти с восхищением, будто тот продемонстрировал не просто хорошую память, а что-то сродни волшебству.
— Работа у меня такая, — сдержанно отозвался Владимир, — Вы не станете возражать, если мы пройдём к Соколовой, чтобы передать ей находку?
Новый комендант на секунду замер. Вид у него стал чуть растерянным — заметно было, что не привык ещё, что к нему обращаются за разрешением. Прочистил горло, но голос всё равно прозвучал сипло:
— Конечно же, люди добрые… Проходите, если сами найдёте…
Он отвернулся, будто что-то попало в глаз, а может, чтобы дать себе секунду. И почти сразу прикрикнул на пробегающего мимо мальчишку:
— Осторожно, Кирюшка, пол скользкий! Тока помыли!
Морозов пошёл первым. Я следовал за ним, не торопясь, с сумкой в руке. Внутри всё было тихо, только где-то вдалеке раздавался стук — то ли молотка, то ли чьей-то метлы.
Мы поднялись по лестнице, обитой потертым до дыр линолеумом, и свернули в восточное крыло. Лампы под потолком горели через две, экономия чувствовалась в каждом метре. Окна были затянуты фанерой как щитами.
— Вот эта, — сказал Морозов, останавливаясь у последней двери.
Створка отличалась от остальных. Не облупленная, не покрытая пылью, а чистая, будто кто-то каждый день протирал её тряпочкой. Ручка блестела, отполированная до зеркала. Под косяком аккуратно лежал лист бумаги с детским рисунком — человечек, чуть кривенький, но весёлый, и бабочка на плече.
— Зачаровала малышню, — проворчал Морозов, глядя на рисунок. В голосе его не было ни укора, ни раздражения.
Мы переглянулись. Я коротко кивнул. Морозов глубоко вдохнул, будто готовился не к разговору, а к чему-то большему — может, к встрече, от которой заранее не знаешь, что ожидать. Затем постучал три раза.
За дверью послышался едва уловимый шорох. Будто кто-то встал, но не сразу решился подойти. Несколько секунд — тишина. Морозов уже поднял руку, чтобы постучать повторно, но в тот момент из-за двери донёсся голос:
— Сейчас… войдите…
Воевода открыл дверь и первым переступил порог. Я шагнул следом, сжимая в руке сумку.
Комната была небольшой и скромной. Узкая панцирная кровать у стены, покрытая выцветшим, но аккуратно заправленным одеялом. Рядом — тумбочка, с обшарпанными краями и вмятиной на углу. У окна стоял старый шкаф, дверца которого чуть приоткрывалась. На подоконнике стояла тарелка с голубой каемкой и перевёрнутая чайная чашка. Блюдце под ней было чистым, без следов недавнего чая.
Вера стояла у шкафа, слегка прикрывая его плечом, будто не хотела, чтобы мы заглянули внутрь. Волосы были собраны в простую косу, из-под которой выбивалась прядь. На плечах была выцветшая, но тёплая шаль, с распустившейся петлёй у воротника. Она смотрела на нас настороженно, взгляд — быстрый, чуть растерянный. Как у зверя, которого разбудили не по расписанию, и он ещё не понял, опасность ли перед ним, или просто шум.
Морозов на миг замялся, будто обдумывал, стоит ли начинать разговор первым. Потом решительно взял из моих рук сумку, шагнул вперёд и протянул её:
— Мы нашли это сегодня утром, неподалёку от поместья, — произнёс он ровно, без нажима. — И хотели вернуть вам.
Вера не двинулась с места. Лишь взглянула на сумку, потом на воеводу. В глазах — напряжённое ожидание.
— Надеюсь, вы её не открывали? — напяряженно спросила она. — Не копались в содержимом?
— Нет, — отозвался Морозов чуть резче, чем нужно было. — Мы уважаем чужое. Даже если оно оставлено под кустами.
— А как же поняли, что она моя? — нахмурилась девушка.
— Не ваша? Значит, и рассуждать не о чем, — спокойно бросил Владимир, уже начиная разворачиваться, словно разговор можно было считать оконченным.
Но не успел. Вера молниеносно шагнула вперёд, вырвала сумку из его рук и крепко прижала к себе, отступая к шкафу.
— Моя, — коротко бросила она.
Наступила короткая пауза. Мы не двигались, не спрашивали. Она тоже молчала, стоя с сумкой у груди, словно сомневалась, что делать дальше. Потом бросила на нас взгляд — настороженный, но уже без испуга. Скорее — выжидающий.
— Мы не проверяли вашу сумку. Но полагаю, что в ней есть документы, — сказал я спокойно, без нажима.
— Конечно, — кивнула Вера.
Она открыла клапан, достала небольшую папку — неформальную, похожую на косметичку с рисунком в горошек. Цветная, с ручкой на молнии. Морозов сразу сглотнул и метнул в мою сторону взгляд, в котором ясно читалось: «я же говорил». Не слишком радостный взгляд, надо сказать.
Вера, будто не замечая, вынула из папки аккуратную стопку бумаг и протянула мне.
— Если вы желаете убедиться, что я не проходимка, то прошу, — сказала она сдержанно. — Тут диплом, трудовая книжка, рекомендательное письмо с последнего места работы. Есть и контакты, можете позвонить, проверить. Всё настоящее.
— Я не для того упомянул документы, — пояснил я, возвращая ей папку. — Понимаю, что место для жизни выбрано, мягко говоря, не самое удачное. Но мы пришли не только из-за сумки.
Морозов резко поднял бровь. Я видел, как он напрягся, но вслух ничего не сказал. Вопросы он отложил на потом. Я тоже не оборачивался — просто держал взгляд на Вере.
— У меня есть предложение, — сказал я, чуть пожав плечами. — Хотел бы, чтобы вы вернулись в поместье.
Девушка вскинула бровь. В уголках губ промелькнула тень полуулыбки:
— Вы решили спасти меня, как девицу из заточения?
— Увы, я не рыцарь, — возразил я, сохраняя ровный тон.
— Да и вы не принцесса, — вставил своё веское слово Морозов, хмыкнув где-то сбоку.
Вера даже не повернулась к нему. Продолжала смотреть на меня, слегка прищурившись.
— Тогда в качестве кого вы зовёте меня в свой дом, князь?
Она аккуратно поставила сумку на подоконник, не отводя взгляда.
— Секретарём, — спокойно ответил я.
— С испытательным сроком, — тут же вступил в переговоры Морозов, как будто не мог упустить момент. — На полгода.
— Почему так долго? — удивилась Вера.
— Потому как ты всё равно через полгода отсюда уберёшься, сверкая пятками, — отрезал Владимир. — А выплачивать вам отходные — это, прости, слишком жирно будет.
— Месяц, — спокойно парировала она. — С полным окладом. С доплатами за переработку.
Она говорила чётко, с холодной вежливостью, как человек, который своё достоинство привык отстаивать без крика. Морозов на мгновение застыл, словно не ожидал, что его продавят в первом же раунде.
— И через полгода я возьму отпуск как положено, — добавила Вера. — Князь оплатит. Не обеднеет. А если я заболею…
— Началось… — пробормотал Морозов, закатывая глаза к потолку.
— … лекарь за ваш счёт, — спокойно закончила она, будто перечитывала пункты договора.
— Хорошо, — ответил я.
— И у меня есть особое условие, — перебила Вера без нажима.
— А я говорил, — мрачно процедил воевода, будто это было всего лишь вопросом времени.
— Я пойду если мастер Морозов передо мной извинится, — добавила она.
В голосе её не было ни вызова, ни наигранности, а только спокойное требование, от которого не отмахнуться.
Воевода замер. Челюсть сжалась, взгляд стал холодным, как лёд на весеннем ручье. Я мельком глянул на него, без особой надежды. Почти был уверен, что он сейчас выложит Вере всё, что думает — с подробностями, без прикрас. Но Владимир не сказал ни одного дурного слова.
Он только чуть склонил голову к плечу и произнёс:
— Прошу прощения.
Сухо. Как будто выдал команду. Искренности в голосе было не больше, чем тепла в мартовском ветре, но слова прозвучали. А значит — счёт закрыт. Или почти.
Вера криво усмехнулась, уголок губ дернулся вверх — чуть иронично, но без злости.
— Принято, — сказала она. — Поскольку вы признали, что повёли себя недостойно, я готова закрыть на это глаза. Один раз…
— Договорились, — вмешался я, не позволяя Морозову разогнаться. — Если удобно, можем уехать прямо сейчас.
— Хорошо.
Мы развернулись, чтобы дать ей возможность собраться. Но не успели сделать и пары шагов, как за спиной прозвучало:
— И ещё кое-что…
Морозов тут же растянул губы в снисходительной улыбке, едва заметной, больше для себя.
— Я говорил, — пробормотал он тихо, будто только для моих ушей. — Таким нельзя палец в рот класть. Они оттяпают по самое горло. Она ведь сейчас начнёт требовать себе опочивальню с сорока перинами. И…
Он замолчал. Девушка стояла у шкафа, руки скрещены на груди, взгляд прямой. Она слышала каждое слово. Но не перебивала. Не бросалась в ответ. Просто смотрела — спокойно, долго, с лёгкой укоризной. Так глядят на человека, который вроде бы взрослый, но только что сказал что-то откровенно глупое.
— Ну так чего вы там ещё удумали? — с лёгким раздражением бросил Морозов, скрестив руки.
— Я не одна, — спокойно ответила Вера. — Я хочу взять с собой питомца. Обещаю, что буду следить за ним и не…
— Погодите… — я вскинул руку, останавливая воеводу, прежде чем он успел вставить своё веское слово.
Меня вдруг кольнуло — не сразу, но уверенно. Что-то в комнате показалось слишком знакомым. Перевёрнутая чашка на подоконнике. Именно она.
— Уж не тот ли это питомец, из-за которого ресторан закрыли на обработку? — спросил я с лёгкой усмешкой, чувствуя, как в душе поднимается вполне узнаваемое предчувствие.
— Они решили, что он крыса, — вздохнула Вера и отошла от шкафа.
Дверца отворилась легко, держась на одной-единственной петле, будто и не думала сопротивляться. Со средней полки аккуратно спрыгнул… растрёпанный Мурзик. Никаких сомнений.
Он потянулся, зевнул, словно только что проснулся, и с ловкостью прыгнул Вере на плечо. Потёрся о её щёку, довольно заурчал, будто это была самая естественная сцена в мире. А потом повернул голову к нам, посмотрел прямо, дерзко, с вызовом. И недовольно застрекотал.
— Она украла нашего Мурзика! — возмутился Морозов, воздел руки к потолку, будто призывая туда свидетелей. — А я-то решил, что главный вор — это Борис. А надо было бояться эту…
— Я никого не воровала, — спокойно, но жёстко перебила его Вера. — Малыш пробрался ко мне через открытое окно ночью. Я его спасла.
— Это наш Мурзик, — вмешался я, стараясь говорить мягко, без упрёка. — И мы с ног сбились, чтобы найти его.
— Неужели? — с удивлением переспросила Вера и почесала мелкого за ушком.
На морде Мурзика появилось выражение полного блаженства. То ли от ласки, то ли от того, что наконец узнал, что за него волновались. Может, и то и другое.
— Я не знала, что это ваша белка, — продолжила она, не глядя на нас. — Малыш был голодным, испуганным. И, кажется… его раньше били.
— Чего? — в один голос опешили мы с Морозовым.
— Он вздрагивал от каждого звука и резкого движения, — спокойно продолжила Вера. — Я попыталась его успокоить. Он переживал, что нам нечего есть. В комнате нет даже заварки, не говоря уж о еде. Мы с ним разделили сухарик. Сегодня я взяла Малыша с собой на работу. Угостила печеньем… размочив его в чае.
— И что же произошло? — Морозов вдруг оживился, как будто ждал именно этого поворота.
— В ресторане у него случился приступ паники. Он метался, пищал… укусил повара. Опрокинул стопку тарелок.
— В ресторане вы больше не работаете, верно? — довольно уточнил Морозов.
— Всё так, — нахмурилась Вера, погладив Мурзика по голове.
— Мурзику нельзя давать чай, — мягко пояснил я. — Он от него дуреет, как от хмельного.
Питомец тут же распушил хвост, затряс головой, выразительно уставился на нас, а затем… ухватился за грудь обеими лапками, издал жалобный всхлип и театрально сполз с Вериного плеча. Девушка едва успела подхватить его, крепко прижав к себе.
— Тихо, маленький. Всё хорошо… — прошептала она, успокаивая бедолагу, который, судя по выражению морды, в полной мере прочувствовал драму своего положения.
— Ну, теперь я спокоен, — хмыкнул Морозов, направляясь к двери.
Он вышел в коридор, и уже оттуда донёсся его довольный смех — редкий, но искренний.
— Мы ждём вас снаружи, — сказал я Вере и, кивнув, вышел следом за воеводой.
Тот стоял у окна, скрестив руки, но вид у него был заметно расслабленнее.
— Мурзик одомашит любую ведьму, — проговорил он негромко, почти с уважением. — Этот мелкий прохвост будет из дамочки верёвки вить. И на нас у неё яда не останется.