Глава 26 · Переговоры

Я остановился перед нужной дверью, глубоко выдохнул, отгоняя мандраж. И в голове мелькнула мысль, что предрассудки Морозова были заразны, и мне и впрямь стало как-то тревожно. Будто я иду не просто на встречу с кандидатом в секретари, а на встречу с ведьмой, умеющей заглядывать в самую душу.

Я постучал. И услышав приглушённое «войдите». После чего я толкнул дверь и шагнул в приёмную, которая оказалась на удивление светлой, просторной с высокими окнами и старинной мебелью, которую, похоже, никто не решался выкинуть, но и реставрировать не спешил. Здесь пахло бумагой, мятными леденцами и свежезаваренным чаем. Причём чаемособенно сильно.

У окна за большим столом сидела женщина. Невысокая, с фиолетовыми, собранными в тугой узел на затылке волосами. На даме была белая блузка с кружевным воротником, уши оттягивали тяжелые серьги в ушах, а на пальцах блестели несколько колец.

Она подняла глаза на меня, скользнула взглядом по лицу, задержалась на пиджаке, на значке… потом снова на лице. Брови её чуть приподнялись, и Альбина Васильевна аккуратно положила ручку на подставку. Удивленно поправила на переносице очки в серебряной оправе.

— Николай Арсентьевич? — нахмурившись, уточнила она. Бросила короткий взгляд на лежащую рядом газету, с первой полосы которой на секретаря смотрела моя фотография.

— Здравствуйте, — сказал я, входя чуть глубже и останавливаясь у стола и улыбнувшись чуть шире обычного. — Да, вы не ошиблись. Это я.

Женщина медленно кивнула, словно решая, стоит ли верить глазам. Растерянно моргнула, как будто я вошел не из коридора, а материализовался из воздуха.

— Князь… что же вы без предупреждения… без звонка… — проговорила она с лёгким упрёком, в котором, впрочем, чувствовалось больше смущения, чем недовольства.

Она поспешно поднялась со своего места и сделала приглашающий жест рукой. Вышло уверенно, будто она каждый день встречала важных гостей без предварительной записи.

— Если бы вы заранее… хотя бы позвонили, то… — начала она и вдруг запнулась.

Слова, похоже, закончились. Она помолчала, слегка нахмурилась, словно искала нужную фразу. А потом, будто найдя хоть что-то надёжное, осторожно уточнила:

— Может, желаете чаю?

Я покачал головой, прошёл вглубь кабинета и без лишних церемоний устроился на стуле напротив стола хозяйки. С удивлением отметил, что стул оказался удобным, с мягкой спинкой.

— Если бы я испытывал жажду, то заглянул бы в чайную, — заметил я, устраиваясь поудобнее. И стул отозвался поскрипыванием на мои движения. — Уверен, здесь наверняка есть приличное место, где угощают хорошими напитками и не задают лишних вопросов.

— Бросьте, — фыркнула женщина, и в этом звуке ощутилась первая искра жизни. — Ни одно заведение не знает моих секретных рецептов. Там всё наспех, без души. Сегодня, например, был день мяты и чабреца. Завтра, может, решу добавить толики кориандра.

Она наконец окончательно пришла в себя и вернулась на своё место с видом человека, который готов к визиту даже самой непредсказуемой судьбы. Закрыла ежедневник, будто подводила итог дня, не глядя убрала его в ящик. Затем быстро принялась собирать разбросанные документы в две аккуратные стопки: в одну шли письма, во вторую ложились бланки и отчёты. Делала она это уверенно, с отточенной практикой, бросая на страницы короткий взгляд, ровно столько, чтобы отличить важное от срочного.

Я молча наблюдал. Было в её движениях что-то уютное. Как в том, как хозяйка поправляет скатерть перед приходом гостей.

— Вы немного опоздали. И не застали Петра Ильича… — сказала она, заканчивая укладывать бумаги и осторожно заглядывая на меня поверх очков.

— Кого? — не понял я, чуть наклонившись вперёд. Имя вроде бы знакомое, но в голове оно пока не заняло нужное кресло.

— Петра Ильи… — женщина замерла на полуслове. Лоб её легонько сморщился от недоумения. — Я про старшего советника Осипова.

— Точно… — смутился я. В голосе прозвучало не столько раскаяние, сколько честное признание: имя пролетело мимо не зацепившись.

Альбина прищурилась, будто смотрела на ученика, забывшего домашнее задание, но всё же достойного того, чтобы не ставить бедолаге двойку.

— Не говорите, что вы не знали его имени, Николай Арсентьевич, — произнесла она тише, переходя на заговорщический тон. Голос стал чуть теплее, ироничнее, почти доверительный.

А потом она вздохнула.

— Знаете… если бы мне довелось встретить вас до того, как ваши фотокарточки стали публиковать в нашей передовице, — смотря прямо на меня продолжила она, — я бы всё равно поняла, что вы наследник старого князя.

Я чуть склонил голову, не уверенный, считать ли это комплиментом, упрёком или просто наблюдением. Но в её тоне не было ни лести, ни насмешки. Только спокойная уверенность. Как будто это был не вывод, а неоспоримый факт.

— Отчего же? — тихо осведомился я.

Альбина, не торопясь, отложила одну из папок в сторону, как будто это не бумага, а воспоминание, которое лучше пока отставить.

— Он ведь тоже не помнил имён важных людей, — сказала она, глядя не на меня, а куда-то чуть в сторону, в прошлое, где всё было по-другому, но по-своему правильно. — Зато всегда помнил, как зовут пастуха, которого молнией хватило в позапрошлом году.

Я кивнул, не перебивая.

— Как величают повитуху с дома у края леса. Или ту девочку, что потерялась на Троицу и нашлась только к закату, в малиннике. Он знал таких людей по именам. И про мой день рождения, как ни странно, не забывал. Не раз получала от него корзинку со всякими приятными вкусностями. Варенье из лесной земляники, мед с дальней пасеки, пастила из кислых яблочек…

Я вытащил из внутреннего кармана блокнот и щёлкнул ручкой.

— И когда у вас день рождения? — уточнил я с теплом, как будто речь шла не о дате, а о чём-то более тонком, личном.

Альбина внимательно посмотрела на меня и чуть улыбнулась.

— До чего же вы на него похожи, — покачала головой она с лёгкой, почти домашней грустью. — Пятого сентября. И я люблю астры. Такие… простые, осенние.

— Ясно, — кивнул я и, не спеша, записал в блокнот напоминание. Бумага была немного шершавой, ручка двигалась по ней с лёгким сопротивлением, будто даже ей не хотелось отвлекаться на такие мелочи. Записал аккуратно: пятое сентября — день рождения Альбины Васильевны. Астры.

Потом закрыл блокнот, поднял взгляд, и, почти извиняясь за прямоту, пояснил:

— Мне кажется, что старый князь помнил всё, что имело значение и было по-настоящему важным. А остальное… значит, оно и не было нужным, Альбина Васильевна.

Женщина моргнула и сняла очки. Осторожно достала из ящика маленький, расшитый бисером чехол, и выудила из него тряпочку. Принялась старательно протирать стёкла, словно в них вдруг появилась пыль и её нужно было стереть, прежде чем снова смотреть на меня.

— Мне, конечно, льстит, что вы считаете меня важнее Петра Ильича, — сказала она чуть мягче, с оттенком иронии. — Но всё же стоит запомнить его имя.

Она подняла на меня взгляд — ясный, без упрёка, но с лёгким оттенком материнской строгости.

— Поверьте, если вы, как и ваш предшественник, станете величать его то Ванькой, то Ленькой, то явно не найдете в его лице поддержки. А в нашем Совете, как вы сами понимаете, поддержка — валюта редкая. Её лучше не терять на ровном месте.

Я кивнул, снова открыл блокнот и записал: Пётр Ильич Осипов. Мастер старший советник.

— Неужели вы считаете, что мы с Осиповым сможем работать в одной связке? — спросил я, глядя на неё чуть пристальнее, чем изначально собирался.

Вопрос был не для вежливости. Альбина Васильевна была одним из тех редких людей, кто знал Осипова не по слухам, а по делам и тону, с которым он отзывался о коллегах после собраний. А главное — знала его давно.

Она молча сунула ткань обратно в расшитый футляр, щёлкнула замочком и вернула очки на переносицу. Сделала это спокойно, будто не собиралась прятаться ни за стекло, ни за формулировки.

— Осипов — важный человек в княжестве, — произнесла она без лишнего нажима, как бы констатируя факт, с которым глупо спорить. — Он был до вас. И, вполне вероятно, останется тут, когда вы вернётесь к столичной жизни.

Я замер. Потому что почему-то ее слова меня задели.

— Считаете меня временным? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Хотя внутри что-то и впрямь кольнуло, будто тебя записали в непутевые.

Альбина Васильевна посмотрела на меня внимательно.

— А вы сами, Николай Арсеньтевич, считаете себя постоянным? — тихо уточнила Альбина Васильевна и чуть подалась вперёд, нависая над столом.

Не угрожающе, скорее, как придвигается старинная соседка, которая делится особенно сочной сплетней: полушёпотом, но так, чтобы точно услышали.

— О вас говорят, как о спасителе нашего края, — произнесла она, понижая голос ещё чуть-чуть. — Народ, знаете ли, любит верить в сказки. В них уютно, и хлеб всегда есть, и князь добрый.

Она сделала короткую паузу, чуть откинулась назад, глядя на меня поверх очков.

— Но не все настолько наивны.

Я молчал. Потому что по сути мне ответить было нечего. Обещать ей я ничего не мог. Ни городу, ни дому, ни сидевшей напротив странной женщине с фиолетовыми волосами, которая смотрела на меня не как на должностное лицо, а как на человека. Без страха, без подыгрывания, с интересом, но без восторга.

— Вы регент, Николай Арсеньтевич, — продолжила она спокойно, будто напоминала о чём-то забытом. — Вы молоды и, что уж скрывать, хороши собой.

Она чуть усмехнулась, и в этой усмешке не было флирта, а лишь житейская наблюдательность.

— Думаю, что в столице немало девиц вздыхали при виде ваших голубых глаз. Полагаю, эти глаза достались вам по материнской линии.

Я снова промолчал, только чуть опустил взгляд, но не из смущения. Просто подумалось вдруг, как давно я сам не вспоминал по настоящему о своей матери.

— Половина женского населения города пускали венки на Ивана Купала, — продолжала Альбина Васильевна, — загадывая на ваших родичей, которые когда-то владели нашим краем. Многие хотели такого жениха.

Она сложила руки перед ладони, пальцы к пальцам.

— И дело, уверяю вас, не в титуле. Есть в вас эта порода, которую видно сразу… Знаете, как у хорошей лошади или у волка. Не отмыть, не прикинуться, не сыграть. С этим рождаются. Или не рождаются вовсе.

Я снова поднял взгляд. И мы с ней на секунду просто смотрели друг на друга. Без слов, без надобности что-то доказывать. Впервые за долгое время на меня смотрели как на равного.

— Какая? — зачем-то спросил я, будто ответ был мне неведом, и вовсе не отражался в зеркале каждое утро. Смущение подкрасило голос, а щеки, как назло, отозвались жаром, выдав внутреннюю неготовность к такому вниманию.

Альбина Васильевна прищурилась с той самой полуулыбкой, с которой опытная женщина смотрит на мальчика, забывшего, что он уже взрослый.

— Та, от которой девицы томно вздыхают, — произнесла она с нарочитой серьёзностью, будто читала статью из старой газеты. — Высокий, красивый, а в ваши волосы, простите, так и хочется вплетать васильки.

Она широко улыбнулась, явно не упустив, как вспыхнули мои щеки, и, надо сказать, не пожалела, что бросила в огонь этот хворост.

— Были бы вы кривым и убогим, — продолжила она уже мягче, — я бы, может, ненадолго и поверила, что вы пожелаете остаться здесь. Что захотите стать важным человеком в этом забытом Всевышним крае.

В её словах не было злобы. Только усталость и правда.

Я уже собирался что-то ответить, но взгляд зацепился за её жест. Когда она упомянула Всевышнего, то не стала, как полагалось в Северске, сотворять священный знак. Не коснулась лба, не провела ладонью над грудью. Вместо этого её пальцы осторожно легли на небольшой камень, что качнулся на шнурке у неё на груди. Я попытался рассмотреть этот талисман. Камень был бледный, с прожилками, будто застывшая капля молнии в смоле.

Спустя мгновение, секретарь запахнула ворот рубашки, скрыв украшение. Словно вспомнив, что мы не на кухне за чаем, а при официальном разговоре, Сделала это спокойно, без спешки, как будто не прятала, а просто убирала лишнее.

И всё это про молчание, камень, васильки — осталось между нами, как неофициальная сноска к этому разговору.

— Я давно не верю в подобные сказки, Николай Арсеньевич, — тихо произнесла Альбина, и в голосе её не было горечи.

Я кивнул, не сразу находя слова. Потом медленно, будто нащупывая их изнутри, проговорил:

— Не знаю, сколько мне удастся оставаться на этом месте… может, месяц, может, год. Но могу заявить со всей ответственностью: всё, что я делаю на своём посту я делаю ради княжества. Пусть я регент, но…

Договорить не успел. Потому что в этот момент снаружи, со стороны окна, раздался глухой удар. Неожиданный, плотный, будто кто-то швырнул мокрую тряпку в стекло.

Альбина резко обернулась, и я увидел, как её плечи дёрнулись от неожиданности. В окне осталось распластанное по стеклу перо, соскользнувшее по поверхности и исчезнувшее внизу.

— Вот и верь потом, что вороны умные… — чуть прищурившись, глухо выругалась женщина.

Я не стал ничего добавлять. Потому что в такие моменты лучше помолчать. Когда даже птица, не дождавшись конца фразы, решила коротко, но с эффектом вставить своё мнение.

Альбина Васильевна без суеты поднялась на ноги и подошла к окну. Ловким движением откинула запор и распахнула раму, впуская в кабинет тёплый воздух с улицы и аромат молодой листвы. Ветер скользнул по шторам, как любопытный гость, заглядывающий без приглашения.

— Однажды я прикормила раненую ворону, которую подобрала на площади, — негромко сказала она, глядя вниз. — Та повадилась залетать в обед, чтобы полакомиться чем-нибудь вкусным. Умная, ничего не скажешь. Но стоит вымыть окна, как обязательно пытается пролететь сквозь стекло. Как будто каждый раз забывает, что мир не всегда такой прозрачный, как кажется.

Я чуть приподнял бровь, а потом посоветовал:

— А вы наклейте изнутри на стекло вырезанную из бумажной салфетки фигурку.

Она обернулась через плечо с любопытством.

— Моя сестра в детстве так делала, — пояснил я. — Помечала закрытые окна, чтобы птицы в них не бились. Говорила, мол, пусть знают, что границы есть. Даже у воздуха.

— Попробую, — кивнула она, задумчиво, уже в голосе отзвуки воспоминания. Потом потянулась к небольшой вазочке на подоконнике, взяла оттуда орешек и аккуратно положила его снаружи.

— Надеюсь, поймёт наконец, — пробормотала она и осторожно закрыла раму. Стекло дрогнуло, словно соглашаясь.

Секретарь вернулась на своё место со спокойствием, с каким хозяйка возвращается к шитью после разговора на крыльце — будто ничего особенного не произошло, и всё в этом мире по-прежнему идёт своим чередом.

— Вы простите меня за откровенность, князь, — сказала она тихо, почти виновато. В голосе не было ни колкости, ни расчёта — только простая человеческая неловкость. — Я не хотела вас задеть. И, наверное, я ждала, что вы возразите… Скажете, что тут навсегда. Что и впрямь спасёте Северск.

Я задержал дыхание, посмотрел на неё прямо.

— Я сделаю всё, что от меня зависит, чтобы княжество не погибло, — сказал я, просто и искренне.

Она чуть склонила голову к плечу, будто прислушивалась к чему-то в себе. В этот момент её глаза, на мгновение полыхнули зелёным. Не ярко, не пугающе, а едва заметно, словно сквозь них прошёл отблеск пламени или луговой травы под солнцем.

Я моргнул. Морок рассеялся, как бывает с тенями в полдень. Передо мной снова сидела всё та же женщина. Чуть за сорок, с карими глазами, в которых читалась усталость от недоверия и осторожная вера в то, что, может быть, не всё ещё потеряно. Волосы её тёмные, но с отчётливыми фиолетовыми прядями.

Я молча кивнул. Намёков было достаточно. И слов тоже.

— Вы ведь ко мне заглянули не просто так, —вдруг усмехнулась Альбина Васильевна прищурившись. — У вас ко мне дело?

— Вас не проведёшь, — признался я с показной капитуляцией и развёл руки в стороны. — Мне нужна ваша помощь.

Я чуть подался вперёд, упершись локтями в подлокотники.

— Недавно я принял решение: будем принимать жалобы и предложения от жителей Северска. Мой кабинет в управе простаивает без дела. Я хочу сделать там приемные дни для личного приема граждан.

Альбина чуть кивнула, но промолчала. Вид у неё был такой, как у человека, который знает, куда всё это приведёт, но из уважения даёт собеседнику договорить.

— Уж не знаю, как всё это велось во времена моего предшественника, — добавил я, не без лёгкой тоски по отсутствующему образцу.

— Он появлялся в Управе только тогда, когда назначал встречи с нужными людьми, — сухо пояснила собеседница, поправив одну из стопок на столе. — Не больше. А так, в основном передавал распоряжения через советников.

Она вздохнула, будто от воспоминания, которое не хотелось держать в голове, но и выбросить было нельзя.

— Пётр Ильич в шутку называл кабинет князя Плахой. Говорил, что туда вызывают только чтобы наказать или погрозить пальцем. И, надо признать, в народе это прижилось. У нас даже одна управляющая однажды у начальника отпросилась с работы с формулировкой: «Князь к себе вызывает. На Плаху».

Я слегка приподнял бровь. Вот так вот — пришёл с добрым намерением найти общий язык с подданными, а вместо этого выясняешь, что сидишь в управе, из которой, по Северским слухам, выходят либо заплаканные, либо с зарубкой на репутации.

— Ясно, — кивнул я, не слишком бодро, но с решимостью, которую уже не хотелось прятать. — Но я хочу попробовать работать с населением.

Слово прозвучало суховато, казённо, и я сразу понял, как оно режет слух в этом кабинете с кружевами на воротниках и орешками на подоконнике. Потому добавил, чуть мягче:

— Вы же понимаете, что жители в нашем княжестве не простые…

Фраза повисла в воздухе, будто кто-то на потолке нажал на кнопку «пауза». Я смотрел на Альбину, она — на меня. А в помещении повисла тишина Даже стрелки на настенных часах словно замерли, будто задумались, стоит ли сейчас тикать или подождать развязки.

И вот в этой тишине мне вдруг подумалось, что Морозов, в своей вечной подозрительности, мог быть прав. Наверное, не стоило мне соваться без сопровождения в логово этой ведьмы. Или, как минимум, надо было попросить у воеводы тот самый чудной камень, которым он прикрывался, когда увидел тот сверток от Альбины моем столе. Этот камень внушал уважение.

А у меня… у меня был только блокнот, костюм с галстуком, да великие идеи делать что-то по совести.

— Вы забрали тот подарок, который я вам передавала? — вдруг спросила Альбина Васильевна, глядя на меня так, будто не просто угадывала ход мыслей, а читала их вслух с выражением.

Я замер на полсекунды. Был соблазн сказать, что, конечно, забрал, попробовал, оценил… Но решил не врать. Тут, как говорится, лгать себе дороже.

— Не забрал, — признался я спокойно.

Она чуть склонила голову, наблюдая за мной с видом человека, который ждал именно этого ответа.

— Неужто даже не попробовали тот замечательный чай? — прищурилась она с лукавым огоньком в глазах, будто уже знала правду, но хотела услышать, как я выкручусь.

— Так получилось, — пожал я плечами, опуская взгляд на край стола и не уточняя, что свёрток с благими намерениями перекочевал в руки её начальника, человека с нервами крепче моих.

Альбина кивнула, как будто отметила что-то для себя, а потом, словно переходя на другую тему, но с тем же вниманием, уточнила:

— Что ж… и чем же вам может помочь скромный секретарь Совета?

Мне показалось, что скромности в её голосе не было. А вот удовлетворение в тоне проскользнуло. Совсем немного. Как будто она была довольна тем, что я оказался не из тех, кто слепо хватает всё, что ему дают, даже если это красиво упаковано и завязано лентой.

— Мне нужен помощник, — сказал я, глядя прямо. — Который станет работать в приёмной князя.

Альбина Васильевна не удивилась. Похоже, она ждала, когда я это скажу с уверенностью. Как человек, который видит, как тесто подходит под полотенцем и знает: ещё чуть-чуть — и пора в печь.

— Вести приём вы будете не больше одного-двух дней в неделю, — деловито кивнула она, уже мысленно разложив всё по пунктам. — А в остальные дни будут приходить те, которым надобно «только спросить». И дверь в кабинет будет не закрываться.

Она скрестила пальцы, опёршись на стол, и продолжила с тем спокойствием, которое приходит к людям, привыкшим к административному абсурду:

— Придётся нанять ещё пару охранников. Или хотя бы кого-то, кто умеет глядеть строго и знает, где лежит валериана. И как обрабатывать раны.

— Думаете, что на меня кто-то попытается напасть? — нахмурился я.

— У нас люди горячие, хоть и отходчивые, — отмахнулась Альбина, как будто речь шла не о потенциальной поножовщине в здании Управы, а о неудавшемся пикнике. — Между собой народ может сцепиться из-за всякой ерунды: кто-то без очереди полез, кому-то показалось, что сосед пришёл на него кляузничать…

Она покачала головой, уже представляя себе весь этот будущий бедлам, который пока существовал только в моей наивной инициативе.

— В общем, озаботиться надо, чтобы никто с собой нож не пронёс и не причинил вред другому просителю. Ну, и князю, естественно, — добавила она тоном, в котором звучало как забота, так и лёгкое сомнение в моей неуязвимости. — Мало ли что у кого на уме. Да и людей без ума хватает.

Я кивнул с видом человека, который понял намёк, и занёс в блокнот: Охрана с навыками первой помощи.

— Спасибо за совет, — сказал я вслух, вежливо.

Альбина, не дожидаясь благодарностей, продолжила:

— А ещё надо предусмотреть возможность собирать анонимные жалобы.

Я чуть вздохнул, уже представляя гору бессвязных записок на обрывках тетрадных листов.

— Вот только большая часть будет бредом. Кто-то напишет, что у него курица смотрит с подозрением, кто-то — что через сон слышит голоса. Но каждую бумажку придётся проверить. Потому что однажды, знаете ли, под видом ерунды может оказаться что-то действительно важное. Или хотя бы забавное.

— Мы об этом уже думали, — кивнул я и снова занёс в блокнот: Анонимки. Сортировка. Терпение.

И добавил про себя: И, пожалуй, успокоительные отвары. И не только для охраны.

— Вы? Наверное, с воеводой? — приподняла брови Альбина Васильевна и чуть улыбнулась, в её голосе послышалась лёгкая, почти игривая интонация. А потом она и вовсе вздохнула с каким-то странным выражением, в котором смешались лёгкое смущение и едва уловимая теплота. Будто мысль о Морозове вдруг оказалась не столько официальной, сколько… волнительной.

— С ним, — подтвердил я, чуть кивнув. — Владимир Васильевич посоветовал мне взять в помощницы умную женщину, которая сможет справиться с этой работой. Не просто записывать фамилии, а держать приёмную в порядке.

Альбина слегка дернулась, как будто ощутила подвох.

— Не поверю, что он посоветовал вам кого-то вроде меня, — сказала она тихо и поправила волосы. Взгляд её скользнул в сторону двери, и на мгновение мне показалось, что Альбина Васильевна всерьёз ждет, что Морозов сейчас войдёт и что-то скажет… Не про работу, а что-то обыденное. Про чай, например. Или про ворону на подоконнике.

— Я вам не лгу, — отозвался я спокойно. — По всем параметрам на эту должность подойдёт кто-то вроде вас. И я понимаю, что вы вряд ли захотите взять на себя подобные обязательства. Это большая ответственность. И, наверное, снова придётся терпеть глупых людей, хотя бы первых пару недель. Но всё же…

Я развёл руками, давая ей пространство для ответа. И при этом без малейшего давления.

— Зачем мне это? — резко, почти нервно отозвалась Альбина, и на секунду в её голосе проскользнула неуверенность, которую она тут же попыталась припрятать за привычной деловитостью.

Она выдвинула ящик стола, вытащила оттуда ежедневник, раскрыла его наугад. Будто надеялась найти там готовый ответ. Но почти сразу же с раздражением захлопнула записную книжку и отодвинула ее в сторону.

— Я работаю здесь давно. Всё знаю. Люди меня уважают, Пётр Ильич — не обижает. Жалованье у меня достойное. В отпуск иногда хожу… когда мне надо… — Она набрала воздуха, прищурилась. — Вот скажите, князь, зачем мне что-то менять?

Я кивнул, вздохнул. И искренне признал.

— Незачем. На новой должности у вас будет больше свободы, но и много хаоса. Это ведь не просто секретарь. Это помощник.

Я сделал паузу, посмотрел на неё и добавил, чуть склонив голову:

— Владимир Васильевич мне так и сказал. Прямо. Говорит: «Альбина Васильевна не согласится на такое. Зачем ей это? Она на хорошем месте работает, начальником своим довольна. А видеть нас с тобой постоянно — так и вовсе ей не захочется».

Уголки губ Альбины чуть дрогнули, будто она боролась с улыбкой. Или с раздражением. Возможно — со всем этим сразу.

В комнате повисла тишина, будто перед грозой. Или перед тем как кто-то из нас скажет слова, которые уже нельзя будет взять обратно.

Женщина закусила губу. Потом бросила на меня короткий, быстрый взгляд — такой, каким смотрят на упрямого племянника, что опять вляпался во что-то недоброе.

И всё же выдавила из себя улыбку. Небольшую, почти незаметную, но настоящую.

— Всё так, — коротко бросила она, как будто признавалась не мне, а себе. Затем снова открыла ежедневник и рассеянно начала листать страницы. Как будто среди них мог найтись рецепт, как поступить с таким предложением.

Я выдержал паузу, наблюдая, как она листает ежедневник, а потом, как бы между делом, сказал:

— Но я подумал… может, вы сможете мне кого-то посоветовать на это место?

Она не остановила перелистывание, но странички замедлились, а пальцы замерли на середине недели.

— Вы ведь не последний человек в городе, — продолжил я спокойно. — Кто, как не вы, может отличить голос здравого смысла от звонкого безумия?

Она ответила не сразу. Но я видел, как угол её рта снова едва заметно дёрнулся. Значит, мои слова попали в цель.

— К тому же нужна такая женщина, которая сможет работать с Морозовым, — добавил я почти рассеянно, будто говорил это больше самому себе, чем ей.

— Что? А он тут причём? — встрепенулась Альбина Васильевна, подняв голову так резко, что даже очки чуть съехали на кончик носа.

— Он будет работать моим помощником вплотную, — пояснил я спокойно. — Как моя правая рука… с левой рукой. Ну, вы понимаете. Не всегда в такт, но в одном направлении.

— Понимаю, — пробормотала она уже совсем другим тоном. В голосе зазвучала странная тоска.

Я чуть наклонился вперёд, как бы мягко подталкивая разговор в нужное русло:

— Я надеюсь, что вы сможете мне помочь. По поводу условий…

— Я вам позвоню, — перебила она, не дожидаясь окончания фразы, и рассеянно махнула рукой. Выглядело это не грубо, а так будто Альбина Васильевна пыталась скрыть, что мыслей в голове стало слишком много.

— Спасибо, что уделили мне время. Буду ждать ваш ответ, — кивнул я и коротко попрощался.

Не торопясь направился к двери. За спиной было настолько тихо, что я почти слышал, как она снова принялась листать ежедневник. И, уходя, я вдруг понял: похоже, помощницей я уже обзавёлся. Просто она об этом ещё не знает. Но нужная запись в блокноте вот-вот появится.