Глава 24 · Новые свершения

На резных карнизах здания фонда Завета висела утренняя роса, и каждая капля ловила серебристый свет рассвета, превращая фасад в холодное мерцающее полотно. Вдоль тротуара неподвижно стояли липы. Деревья будто ещё не проснулись, и тени от них лежали плотными темными полосами на мостовой. Утро еще не разошлось, и от каменных стен исходила та самая прохлада, которая держится в северских дворах до полудня.

Морозов плавно остановил машину у крыльца. Заглушил двигатель и повернулся ко мне:

— Прибыли, мастер.

Я кивнул, открыл дверцу, вдохнул прохладный утренний воздух и поднялся по широким ступеням крыльца. Потянул на себя тяжелую створку, которая легко подалась, и вошёл в холл.

Молчанов уже стоял стойки, словно ожидал меня. И едва дверь открылась, и я вошел в здание, как глава фонда с улыбкой направился в мою сторону:

— Доброе утро, Николай Арсентьевич, — начал он, поравнявшись со мной. — Рад вас видеть. Как прошла встреча с ревизором?

— Успешно, — ответил я, совершенно не удивляясь, что Молчанов знал, когда я приду. — Мастер Дроздов впечатлен встречей с оленем. Сказал, что в кратчайшие сроки подготовит все необходимые документы.

Молчанов задумчиво потер подбородок. Чуть прищурился, словно прислушиваясь к чему-то.

— Побыстрее это хорошо — склонив к плечу голову, тихо пробормотал он. — Лучше бы побыстрее. В лесу может стать… неспокойно.

— Что вы имеете в виду? — уточнил я, и глава фонда кивнул:

— Есть основания полагать, что скоро в лесу активизируются браконьеры, — мягко пояснил он. — Особенно если речь идёт о редком олене, который вдруг начинает мешать многим сторонам.

Я нахмурился:

— И надо предполагать, действовать они будут по просьбе «Бастиона»?

Молчанов неопределённо повёл плечами:

— Я не могу утверждать это наверняка. Повторюсь, до меня только доходят слухи. Так что это просто предположения. Так сказать, разговор без протокола.

Я лишь покачал головой:

— Боюсь, «Бастион» поздно спохватился. Мастер Дроздов уже собрал все данные, так что сделать вид, что оленя никогда не существовало не получится.

Молчанов замолчал, будто выбирая слова, а затем продолжил:

— Так-то оно так, Николай Арсентьевич. Только владения Митрича, которого многие знают под официальным именем «мастер Дубов», это лишь половина лесов. Ходят слухи, что на территории Иволгина появился второй олень. И вот с ним вполне можно провернуть схему под названием «Олень? Какой олень? Не видели мы никакого оленя».

Я непроизвольно выпрямился. Внутри начало растекаться знакомое холодное ощущение предстоящей беды. А волосы на затылке приподнялись:

— Второй? — уточнил я, не скрывая удивления. — Иволгин ничего подобного не сообщал.

Молчанов чуть улыбнулся уголком губ, и, казалось, собирался что-то добавить, но замолчал. Вместо этого он произнес:

— Кто знает мотивы мастера Иволгина, — ответил он. — Он не особенно ладит с людьми.

В этих словах было нечто большее: оттенок тревоги, неуверенности или даже недоверия. Я это почувствовал.

— Это просто слухи, Николай Арсентьевич, — продолжил мой собеседник. — Но они обычно появляются не на ровном месте.

Мы молча смотрели друг на друга. Во взгляде Молчанова читалась осторожность. В моём, скорее всего, сомнение и беспокойство.

— Спасибо за информацию, — произнес я после паузы.

— Было бы за что, — ответил Молчанов. — Мы должны работать сообща, Николай Арсентьевич. Иначе поодиночке нас сомнут.

— Спасибо, — искренне поблагодарил я.

— Мне намекнули, что у вас с Иволгиным уже были неформальные встречи. Это так? — неожиданно уточнил мужчина.

Я повел плечами, пытаясь подобрать слова, чтобы правильно описать те самые встречи.

— С молодым лешим нелегко. Он один из тех, кто чтит законы старшего народа. И порой слишком трепетно их соблюдает, — продолжил Молчанов спокойным голосом.

— Мне стоит знать эти самые законы, — усмехнулся я. — Потому как я могу ненароком сделать что-то не так.

— Знать не помешает, — согласился со мной хозяин «Завета». — Полагаю, что ваш предшественник должен был оставить для вас своды правил.

— В его кабинете не нашлось ничего напоминающего кодекс.

— Я могу собрать для вас документы, которые вам помогут. Но надо понимать, что старший народ видит законы немного иначе, чем принято это у людей. Мы меняем правила, которые нам невыгодны. И забываем предупредить об этом оппонентов.

— И как с этим быть? — удивился я.

— Тоже быть гибким, — улыбнулся собеседник, показав кончики острых клыков. — Поверьте, правила никогда не станут важнее истины. Вы можете сделать что-то недопустимое, но при этом без намерения причинить вред. И это будет учтено и станет поводом вас простить. Весомым поводом.

— А если…

Я не договорил, многозначительно взглянув на Молчанова.

— Вы не просто человек, который знает наши тайны, Николай Арсеньтевич. Вы — князь этого края.

— Регент, — поправил я его.

Он криво усмехнулся и качнул головой. Мне показалось, он собрался что-то добавить, но передумал и сказал совсем другое:

— Не буду задерживать. У вас, полагаю, насыщенный день, — произнес Молчанов. — Еще раз простите, что побеспокоил вас по такому пустяку.

— Вы все сделали правильно, — заверил его я. — Спасибо за информацию.

— До встречи, мастер-князь, — вежливо попрощался со мной Молчанов.

— До встречи, — ответил я, развернулся и направился к выходу.

* * *

Я вышел из здания фонда, спустился по ступеням крыльца, подошел к авто и открыл дверь. Морозов оставался на водительском сиденье, задумчиво глядя в лобовое стекло и барабаня пальцами по рулю. Но едва я занял место в авто, он оторвался от своего занятия и уточнил:

— Что случилось у главы фонда?

Я протёр щёку рукой, собираясь с мыслями.

— Молчанов говорит… что в лесу появился второй олень, — ответил я после паузы. — На территории Иволгина.

Воевода медленно выдохнул:

— Н-да… вот это новости, — протянул он. — Иволгин бы не стал этого скрывать… наверное.

— Вот и мне теперь интересны его мотивы, — ответил я.

— Ну и новости, — пробормотал воевода. — Если это правда, то за ними начнётся охота. Настоящая.

Я немного помолчал. Идти на территорию Иволгина мне совсем не хотелось. Даже после заключенного недавно перемирия между нами было какое-то напряжение. Но теперь выбора у меня не было.

— Нужно будет сходить в гости, — ответил я. — И аккуратно разузнать, что к чему. И сделать это нужно как можно скорее.

Воевода открыл было рот, но не успел ничего добавить, потому что в кармане моего пиджака завибрировал телефон. Я вынул аппарат, с удивлением взглянул на экран, на котором высвечивался номер Альбины.

Я принял вызов:

— Да, слушаю.

— Доброе утро, Николай Арсентьевич, — послышался из динамика голос секретаря. — Я приняла дела в Управе. Сама ввела себя в должность, хотя ваша подпись все же нужна на документе. По крайней мере, для бухгалтерии. Я ведь не буду работать бесплатно.

— Конечно, — смущенно согласился я.

— У нас… накопилось много обращений от горожан. Некоторые уже приходят второй день подряд. И… спрашивают, когда вы будете принимать жалобщиков.

Я перевёл взгляд на Морозова и произнес.

— Буду в управе через десять минут.

— Жду вас, — коротко ответила женщина.

Я завершил вызов, убрал телефон в карман и произнес.

— Едем в управу.

Морозов без лишних вопросов повернул ключ, и машина тронулась, плавно выезжая на дорогу.

* * *

Когда воевода притормозил у крыльца управы, я чуть рот не приоткрыл от удивления. Обычно у здания не было ни души. Сегодня же здесь царило оживление, редкое для столь раннего часа и для Северска в принципе.

У лестницы толпились люди: кто-то подпирал перила, переминаясь с ноги на ногу; кто-то горячо спорил с соседкой; пожилой мужчина в поношенном пиджаке бережно листал потрепанные бумаги. Несколько молодых женщин, стоя чуть поодаль, взволнованно обсуждали что-то шёпотом, то и дело оглядываясь на дверь.

Но едва только машина остановилась у здания управы, гвалт мигом стих. Все взгляды были обращены на наше авто. И от этого я невольно поежился.

— Странное дело, — произнес я, рассматривая через окно собравшихся у крыльца людей. — Вроде бы я еще не назначил приемные дни.

— Не иначе как козни этой ведьмы, секретаря вашего, — буркнул воевода. — Говорил я вам, Николай Арсентьевич, что жди от нее беды.

— Разберемся, — ответил я. Вздохнул, собираясь с силами, и открыл дверь авто.

— Пожалуй, я пойду с вами, — добавил Владимир. — А то мало ли.

Я кивнул. Мы вышли из машины. Холодный воздух сразу обдал лицо. В толпе прокатилась лёгкая волна шепота. Не тревога, скорее… ожидание. И надежда, перемешанная с осторожностью.

Словно по невидимому сигналу, народ послушно расступился, пропуская меня к дверям.

— Спасибо, — растерянно ответил я и поднялся по ступеням. Морозов шел чуть впереди. Молчаливый, прямой, словно срубленный из цельного куска дуба. Он цепко осматривал собравшихся на случай быстрого пресечения возможных происшествий.

У двери я на секунду замедлил шаг, сделал вдох, чтобы собрать мысли, и вошёл в здание.

Народу в холле было не меньше. Голоса дробились о каменные стены, сливаясь в глухой гул, похожий на шум прибоя. Не громкий, но постоянный, давящий на виски. Кто-то уже успел занять лавки у стен, кто-то стоял, держа в руках аккуратно сложенные бумаги, кто-то шептался, оглядываясь на входную дверь. Всё это напоминало улей, который по какой-то причине проснулся раньше срока, и теперь не знал, что делать с избытком энергии. Особенно на этом фоне выделялся обычно разгадывающий кроссворды дружинник, который теперь стоял у лестницы, цепко контролируя все помещение. И я невольно отметил, что от того расслабленного мужчины, что днями сидел за стойкой, не осталось и следа. У ступеней стоял человек, который знал свое дело:

— У князя важные дела, — спокойно пояснял он какому-то мужчине, который стоял рядом с ним. — На то он и князь. Приедет, не сомневайтесь.

— Уже приехал, — громко произнес стоявший чуть впереди меня Морозов.

Гул мигом стих. Словно северский ветер прошёл по помещениям, приглаживая каждое слово и шёпот.

— Николай Арсентьевич прибыл! — шепнул кто-то.

— Вот и сам мастер, — откликнулся другой.

— Гляди, какой ещё молодой…

— Красивый…

— Тише ты, услышит…

Я почти физически почувствовал, как ко мне липнет чужое ожидание. Кивнул присутствующим и направился к лестнице. Воевода шел чуть впереди, как ледокол, рассекающий замерзшую воду. Его присутствие действовало на людей как успокоительное: на него смотрели, как на скалу, которая не сдвинется ни при каких обстоятельствах. И народ расступался плавно, будто по невидимой команде.

Мы поднялись на второй этаж, я вошел в приемную. Морозов последовал за мной.

Солнце пробивалось через высокие окна приемной ленивыми полосами золотистого света, и в них плавали пылинки, похожие на крошечные искры.

Кабинет секретаря изменился. На стене появилась картина в золоченой раме, на которой кто-то мастерски изобразил домик на лесной поляне. На подоконниках появилось несколько горшков с цветами, в углу стоял столик с чайником и небольшой вазочкой, полной круглых румяных печенек.

Альбина Васильевна уже сидела за столом в приемной. Её волосы были убраны в тугой узел с парой выбившихся прядей. Под глазами залегли лёгкие тени, а сами глаза покрасневшими, верный признак усталости и недосыпа.

Едва мы вошли в помещение, она подняла взгляд и улыбнулась. Правда вышла эта улыбка натянутой, будто вымученной. Слегка оправила пиджак, стараясь казаться спокойнее, чем была на самом деле:

— Доброе утро, Николай Арсентьевич, — произнесла она и взяла лежавшую на краю стола папку. — Вот. Я рассортировала всё по важности: от срочных к… тем, что могут подождать.

С этими словами, она бросила короткий, настороженный взгляд на Морозова. Как будто интуиция подсказывала ей что-то о воеводе, что она не решалась озвучить. Воевода ответил спокойным, чуть сонным взглядом человека, которого ничего не выбьет из равновесия, но Альбина всё равно не спешила отвернуться.

— Спасибо, — поблагодарил я секретаря и взял папку.

— Ой, да было бы за что, — отмахнулась та, но я заметил, что на её щёках проступил лёгкий румянец.

— Разве на сегодня назначен прием? — поинтересовался я.

— Вы про людей в холле? — уточнила Альбина. — Нет, просто люди хотят подать обращения и интересуются, когда их рассмотрят. Я могу…

Я покачал головой:

— Раз уж все сегодня собрались, я приму горожан и выслушаю их просьбы, жалобы и предложения. Только сперва ознакомлюсь с бумагами. Дайте мне несколько минут. И предупредите дружинника, чтобы он оповестил людей внизу. После того как прием закончится, мы составим расписание, когда люди смогут пообщаться со мной лично.

— Хорошо, — растерянно произнесла секретарь.

— Спасибо. Я скажу, когда начинать пускать людей, — ответил я и направился к дверям.

Мы вошли в кабинет, и Морозов прикрыл за нами дверь. Я сел за стол, положил перед собой папку и открыл ее. И принялся перебирать листы с отпечатанным текстом. Скорее всего, Альбина оцифровала все обращения, чтобы мне было проще читать. Внизу каждого листа было от руки написано «Принято в производство», дальше стояли фамилия, инициалы секретаря и дата. А ниже виднелась подпись заявителя.

— С каждым днём их будет больше, — тихо произнёс Морозов. — Только вот… сможем ли мы всё это вытянуть?

— Сможем, — не отрываясь от своего занятия, уверенно ответил я. — Если продолжим работать так же. А ещё — если не будем бояться иногда сказать «нет». Важно расставлять границы.

Воевода усмехнулся:

— Вы говорите как старый управитель, Николай Арсентьевич.

— Я только учусь, — спокойно ответил я и добавил, — Мне теперь кажется, что мой отец не был таким уж тираном. Просто у него всегда было много работы.

На некоторое время в кабинете воцарилась тишина. Я принялся читать просьбы отремонтировать дорогу, восстановить освещение на одной из улиц, разобраться с водоснабжением в дальнем посёлке, проверить деятельность табачной лавки.

— Странное дело, — пробормотал я, перебирая бумаги.

— О чем вы? — уточнил Морозов. Я поднял на него взгляд. Воевода стоял у окна, сложив руки за спиной и глядя на собравшихся людей. Луч света, пробившийся через жалюзи, ложился на его лицо, разделяя его наполовину светом и тенью.

— Много предложений по улучшению или просьб, — ответил я. — Люди просят расширить часовню, вернуть мастера-лекаря в район, установить фонари на Старом тракте… но почти нет жалоб на государевы структуры, — ответил я. — Ну, например, что прокуратура оставила жалобу без рассмотрения.

— Это нормально, — спокойно пояснил Морозов. — Значит, службы работают как надо.

— И мы должны сделать так, чтобы так и продолжалось, — ответил я и перевернул очередной лист.

Внутри отчего-то разливалось странное чувство спокойствия. И нужности. Что я наконец на своем месте, где могу помогать людям.

— А может… — я задумался, вложив очередной лист обратно в папку, — … люди просто верят, что их услышат.

Морозов тяжело вздохнул:

— Может и так, — согласился он. — Вы зарекомендовали себя как строгий, но справедливый управленец. Когда Параскеву прижали и когда главу рыбнадзора заставили с поста уйти. Вот у людей и надежда появилась. А надежда — это редкая вещь, Николай Арсентьевич.

Я поднял на него глаза. Воевода повернулся, с абсолютно серьезным видом глядя на меня. Я кивнул:

— Постараюсь оправдать их доверие.

— Это правильно, — согласился Владимир. — Княжеству нужен порядок. И вы показываете, что все изменится к лучшему.

От этих слов у меня внутри что-то ёкнуло. Лёгкое, смутное ощущение того, что день сегодня будет длинным. И непростым.

— Ладно, — произнёс я, закрывая папку. — Пора начинать прием.

Я снял трубку стоявшего на столе телефона, набрал короткий внутренний номер.

— Слушаю, — послышался из динамика голос секретаря.

— Пусть дружинник начинает пропускать людей, — распорядился я. — По одному.

— Поняла, — коротко ответила Альбина и завершила вызов. Я же глубоко вздохнул, отгоняя мандраж и чувствуя, как начинается новая глава моей работы в городе. И, возможно, новая глава моей жизни.