Жизнь первая

— Итак, давайте еще раз все проверим, — низенький мужчина с начинающей лысеть головой, подбил несколько листочков и, в который уже раз, начал читать обозначенную на них информацию.

— Давайте, — тяжелый вздох и красная от постоянных потираний переносица полностью выдавали состояние его собеседника. Тот, впрочем, особо и не скрывал, что происходящее его, мягко говоря, достало.

— Семен Владимирович Лебедев, тридцать лет, гражданин России…

Все это продолжалось уже слишком долго, но каждый раз, заполнив очередную графу пыточного листа, мужчина начинал все заново. Семен уже жалел, что повелся на заманчивое предложение. Но отступить сейчас — значит плюнуть на все свои страдания, на два часа тряски по пути сюда, час ожидания в приемной и еще эти бесконечные часы в обитой красным деревом допросной.

— Все верно, — в семнадцатый раз — да, он считал — Семен кивнул, подтверждая правильность данных. Либо его собеседник был полным идиотом, либо слишком сильно переживал за свое место, потому что других объяснений молодой человек не находил.

— Пожалуйста скажите, какую веру вы исповедуете, — чуть механический голос, раздающийся из-под слишком маленького носа, оказывал едва ли не гипнотический эффект.

— Я атеист.

— Жаль, — впервые мужчина показал какие-то эмоции, — господин Борисов очень хотел, чтобы те, кто едет с ним, знали учение о боге…

На лбу Семена запульсировала жилка. Он не для того терпел, чтобы провалиться из-за своего неверия в высшие силы.

— Если дело только в знании, то можете не переживать, — перебил он секретаря, пожалуй, слишком резко и грубо. — Я знаю о богах больше, чем девяносто десять процентов тех, кто в них верит.

— А это уже занятно… — дверь, ведущая в соседний кабинет, медленно отворилась.

— Александр Павлович! — Мужчина тут же вскочил и подхватил вошедшего под локоть. Стало ясно, что именно от этого человека зависело, будет ли эта повторюшка допрашивать следующего кандидата.

— Я еще не помер, Миша! Прекрати этот балаган. Не позорь меня перед юношей.

Несмотря на его слова и довольно бодрый голос, старик явно стоял одной ногой в могиле. Кожа ссохлась и повисла на черепе складками, которым позавидовал бы даже шарпей, волос не было, включая брови и ресницы, а через уши была перекинута тонкая трубка, по которой в нос Александра Павловича Борисова поступал не дающий ему задохнуться кислород. Диагноз можно было поставить и без долгой врачебной практики. Старость в запушенной форме, со всеми вытекающими. Хотя если бы Семен дожил до возраста своего потенциального нанимателя, не факт, что он вообще бы смог ходить. Родись этот человек на пару лет раньше и у него бы получилось застать живого Чехова.

— Очень рад с вами познакомиться, Александр Павлович, — Молодой человек вскочил с места.

— Я тоже рад. Не часто в это время увидишь юношу, увлекающегося религией. Век технологий, как-никак. — Даже эту коротенькую фразу старик говорил долго и с надрывом. Было видно, что ему очень больно. Но показывать свою слабость Борисов не хотел, так что Семену оставалось только сделать вид, что он ничего не заметил. Вежливость — это взаимная ложь, от которой обоим собеседникам только хуже.

— Я, на самом деле, скорее отношусь именно к технологиям. Инженер-конструктор по образованию. А религии — это скорее что-то вроде хобби. Должно же быть у тридцатилетнего человека занятие на вечер. — Как ни странно, старик не выказал ни капельки неудовольствия.

— Это не важно, совсем не важно. Главное — знания, а остальное — так, ерунда. Что у вас написано в дипломе не имеет никакого отношения к тому, что находится в голове. Миша, оформи юношу в нашу небольшую экспедицию, я и так вижу, что в его отношении нам волноваться не о чем.

— Но… — попытался было возразить секретарь, но Семен мысленно уже расслабился. Он тоже умел читать людей, так что прекрасно понял, что решения старика уже ничто не изменит.

“Эта поездка точно будет крайне интересной”. — пронеслось у него в голове.

— Все готово?

— Да, Хозяин. Мы закончили со всем.

— Это заняло на четырнадцать лет больше, чем планировалось, мы сожалеем.

— В другое время я бы этого не простил, но сейчас ничто не может испортить мне настроение. Так что забудем.

— Спасибо, Хозяин!

— Значит, кандидат — один из этих людей?

— Именно так.

— У кого наилучшая совместимость?

— Вот этот. По нашим данным он профессиональный воин, сражался в нескольких войнах, не слишком психически устойчив, но это нам даже на руку.

— Нет, этот не подойдет. То, что вы передадите ему — невероятная ноша, еще ни один человек не испытывал подобного. Я не могу рисковать, ставя все на неуравновешенного убийцу. Кандидат должен быть умен, рассудителен, должен уметь приспосабливаться. У нас будут годы, чтобы подчинить его, но для начала он должен вырасти и стать сильным. Кто следующий?

— Этот. Совместимость ниже, но все равно в пределах допустимого.

— Он? Интересно…

— Док! — Чтобы в стуке двигателя можно было хоть что-то разобрать, Семену приходилось надрывать горло. Впрочем, за последние три года он уже более-менее привык. Пассажир дюнного вездехода дернулся и оторвал взгляд от проплывающих мимо бархан. На вид мужчине можно было дать лет пятьдесят, хотя могло быть и больше. В седеющих, но все еще густых волосах застрял песок, а тонкие морщинки у глаз сразу располагали к себе собеседников.

Он открыл рот, чтобы ответить, но сразу поперхнулся обжигающе горячим воздухом и закашлялся. В пустыне даже дышать нужно уметь. Семену пришлось отложить все вопросы на несколько часов. Дальше ехали в молчании, слушая лишь шум мотора. Если втянуться, эта музыка неплохо подходила к окружающим пейзажам.

Три дня назад в Каире большая группа людей, в число которых вошел и Семен, погрузилась на машины и стройной колонной отправилась прямиком в пустыню.

Все было как он и думал: после приказа Борисова его безо всяких лишних разговоров зачислили участником экспедиции, выдали аванс и сказали подъезжать на место встречи в обозначенный день и час.

В принципе, кроме двух вещей, все происходящее было для молодого человека рутиной: вот уже три с хвостиком года он занимался тем, что возил богатых туристов на частные экскурсии в пустыню Сахара.

Первой странностью был необычно большой гонорар, почти вчетверо превышающий его стандартную ставку. Но никаких подвохов найти не удалось, так что Семен списал все на сложности, связанные с состоянием старика, все-таки возраст, обозначаемый трехзначными числами — не шутки.

Второй несостыковкой стало то самое дикое собеседование. Обычно все было быстро и оперативно: он работал не сам по себе, так что с доверием к водителю проблем не возникало, а остальное его клиентов почти не интересовало. И уж точно не интересовало, какую религию он исповедует. Вспомнив о странном разговоре с Александром Павловичем, молодой человек не мог сдержать ухмылки. Но и это можно было списать на странности клиента, опять же, маразм и все такое.

А потому особенно долго раздумывать не было смысла. Собрался, заправил свою рабочую лошадку, закинул в кузов несколько канистр с топливом, кое-что поесть, кое-что попить, запер квартиру и поехал. С тех пор, как он покинул родину, Семен стал особенно легок на подъем.

И вот уже третий день колонна была в пути. Ехали неспеша: выезжали затемно, часам к одиннадцати останавливались, разбивали лагерь, проводя под тентами в теньке самый солнцепек, под вечер снова грузились и отправлялись в путь. Еще несколько часов по постепенно остывающим пескам — и новый, теперь уже ночной, привал.

При других обстоятельствах такая вальяжность Семена бы не устроила, но одна из машин — здоровенный грузовик на шести широких колесах, везла в своих недрах не только запас топлива на две недели беспрерывной езды всей колонне, но и много всяких полезных штуковин. А в дальнем его углу, питаемый от солнечных батарей на крыше, тихонько примостился священный Грааль любого бедуина — холодильник. На привалах никто не отказывал себе в удовольствии выудить из него бутылку ледяной воды, на таком солнцепеке бывшей вкуснее любого алкоголя.

Так что ехали с комфортом, к этому нельзя было придраться. Вот только было кое-что, чего Семен никак не мог понять. А именно: куда они ехали? Каир за спиной, вот только направление было выбрано так, что ни одна из известных ему достопримечательностей не была по пути. Только бескрайняя пустыня до горизонта, а потом граница с Суданом. И чего? Ладно, он не ради этого нанимался, ты везешь — тебе платят, но ему совершенно не хотелось следовать примеру сказочного Ивана: идти туда, незнамо куда. Но секретарь старика молчал как партизан, сам Борисов в путешествии вообще не выходил из машины, а все остальные участники экспедиции, включая водителя головной машины, также очень походили на персонажей фольклора.

А потому Семен решил расспросить последнего кандидата на обладание информацией. Врач Борисова также был не слишком многословным, сразу по остановке скрываясь в машине старика. Если тебе сто с гаком, так и вози с собой доктора, зачем сажать его в другой автомобиль? Странный, конечно, дедок. Впрочем, у всех свои тараканы и за столько лет немудрено накопить их слишком много.

Выругавшись про себя, Семен решил плюнуть пока на все, так и так до привала он ничего не выяснит.

Сняв с себя теперешнего весь груз ответственности, молодой человек положил локоть на изгиб двери и расфокусировал взгляд. Затормозить в случае чего он успеет, стаж и большое расстояние между машинами сыграют свою роль, а пока можно с головой уйти в себя.

Несмотря на гнетущий зной, становящийся с каждой минутой лишь сильнее, на сухость во рту, от которой не спастись даже литром воды, на текущий под одеждой горячий и липкий пот, несмотря на все это главной и единственной ассоциацией, которую вызывали у Семена окружающие их барханы, было море.

Вечный и постоянно меняющийся, океан песка засасывал взгляд, манил в свои смертельные объятья. Ему всегда нравилось это зрелище. Пожалуй, сложно найти человека, который занимается подобным делом и не испытывает того же трепета перед пустыней. Просто потому, что иначе эта работа превращается в пытку.

Странно, все-таки. Очень немногие местные жители могут выдержать такое, не считая всяких бедуинов и кочевников. А он, Семен Лебедев, родившийся и проведший большую часть жизни в Москве, где половину года снег с дождем, полюбил пустыню с первого взгляда. До сих пор не очень-то получалось объяснить, в чем состоит для него притягательность бесконечных песчаных волн. Единственное, что приходило на ум — фраза из великолепного старого фильма, который Семен пересматривал, наверное, раз пять, не меньше.

Океан не имеет памяти.

Пустыня также была лишена этого недостатка. В песчаном океане не имело значение ни то, что с тобой было, ни то, что с тобой будет. Бесконечное вверх-вниз с бархана на бархан словно убаюкивало воспоминания, лишало их силы, лишало значения, лишало влияния на человеческие жизни. А Семену так хотелось хоть немного, хоть на чуть-чуть вырваться из их оков.

— Дорогой, ты все собрал?

— Да!

— Точно?

— Да точно, точно! Ты меня уже двадцатый раз спрашиваешь.

— Просто потому, что слишком хорошо тебя знаю. Так, посмотрим… о, это что?

— Ой.

— Вот тебе и ой. Прячь давай.

— Что бы я без тебя делал!

— Что-что. Без меня, Санктус Кратидас Морфей, ты бы поехал в отпуск без документов.

— Нет, без тебя я бы вообще в отпуск не поехал! Было бы банально не с кем.

— Тоже верно.

— Ладно, может кое-что я и забываю, но устроить тебе сюрприз я не забыл.

— Ух ты! И что же это?

— Дурочка, ты не понимаешь значение слова “Сюрприз”? Если я расскажу, весь эффект пропадет.

— Зачем тогда соблазняешь?

— Чтобы ты еще больше этого ждала, естественно. Через три дня мы будем на месте, так что у тебя будет время помучаться.

— Ты страшный человек!

— Да, я такой! Ар-р-р!

— Мама, папа, я тоше хочу поиглать!

— Ланирис, почему ты не спишь?

— Вы меня лазбутили.

— Ох ты, какие мы нехорошие! Ну-ка давай, в кроватку и спать-спать-спать, завтра мы рано выезжаем.

— Не хочу спать! Хочу иглать с мамой и папой!

— Дорогая, маме с папой иногда надо поиграть вдвоем.

— Санктус…

— Чего я сказал?

— Нет! Иглать!

— Ладно, все-таки твой день рождения празднуем. Во что будем играть, маленькая?

— В плятки!

— Ну хорошо. А с мамой мы поиграем уже на отдыхе. Мама как раз успеет соскучиться по играм, может мне удастся ее уговорить сыграть во что-нибудь новенькое…

— Санктус Кратидас Морфей!

— Ладно-ладно, молчу. Беги, прячься, я считаю. Один, два, три…

Привал, как и всегда, разбили, когда дневной зной начал сдавать ночным морозам последние позиции. Машины остановились, на все еще теплый песок попрыгали люди, сразу занявшись лагерем. Молодой водитель был избавлен от этих хлопот — его делом был автомобиль, под который он сразу и залез. Причиной того, что сегодня они с доктором не смогли нормально поговорить был сломанный кондиционер в салоне, из-за чего без открытых окон авто превращалось в настоящую скороварку. И его задачей было разобраться с этим, а ужином займутся те, кто для этого нанимался. Доктор, как и раньше, тут же рванул в машину старика, но Семен знал, что сегодня мужчина вернется пораньше — он явно был не из забывчивых и держал в голове, что его попутчик хотел что-то спросить. А потому заниматься машиной можно было спокойно.

Минут через сорок неисправность была устранена и самопровозглашенный механик, вытирая руки спиртовой салфеткой, уселся на теплый капот. Идти за ужином он не спешил, порцию его все равно не тронут, так что можно было несколько минут поделать ничего. Кстати, между этим занятием и ничегонеделаньем существует огромная разница.

Так прошло еще полчаса. Только когда живот уже начал призывно урчать, Семену пришлось прекратить свое увлекательное занятие. Однако сегодня, похоже, сходить за ужином ему было не суждено. В свете фонарей на длинных ножках показался доктор, несущий в руках две тарелки с чем-то дымящимся. Вряд ли что-то изысканное, но повар у экспедиции был хороший, так что давиться не придется.

Протянув молодому человеку его порцию, мужчина присел рядом. Они, конечно, были знакомы. Доктора звали Вайдо Янсонс, так что догадаться о его происхождении было нетрудно. Прибалтика, издревле поставляющая миру янтарь, шпроты и шутки про медленных эстонцев. Впрочем, во всем кроме имени, он был самым обычным русским, так что с Семеном у них было о чем поговорить в те недолгие моменты, когда врач не страдал от жары и не занимался своим единственным пациентом.

Вот и теперь, в меру культурно поглощая горячую кашу, пара мужчин успешно начала разговор. Начали с банальных вопросов о самочувствии и жалоб на жару, затем пошли более серьезные — про спорт и политику, а когда на тарелках остались только черненькие чешуйки Вайдо уже рассказывал неприличный, но очень смешной анекдот про все тех же эстонцев. За едой говорить о важном никто не хотел.

Но вот отнесена обратно к полевой кухне посуда и на несколько секунд опускается неловкая пауза.

— Ты о чем-то хотел меня спросить, — не спросил, а сказал Вайдо.

— Да. Док, вот скажи мне: куда мы едем? — Семен постарался звучать как можно более вопросительно. — Я уже у всех спросил кроме тебя и самого старика, но никто ничего не знает. Я не так чтобы против, просто странно.

— Я тебе тоже ничего дельного не скажу. Максимум — ткну пальцем в горизонт, — мужчина усмехнулся.

— Тысячу лингамов тебе в… — на лице доктора проскочило изумление. Семен усмехнулся и почесал затылок. — Извиняюсь. Матом не приучен, а эмоции выражать надо. Не обращай внимания.

— Ну ладно…

— А кто он вообще такой? Что за птица? — Чтобы побыстрее избавиться от повисшей в воздухе неловкости, молодой человек задал новый вопрос, в общем-то не слишком его волновавший.

Вот только реакция доктора была совсем не такой, как он ожидал. Нет, страха во взгляде Вайдо не было, но вся та расслабленность и вальяжность, передавшаяся мужчине от предков и не зависящая от воспитания, резко исчезла. Он напрягся, выпрямил ссутулившуюся спину и даже пару раз — Семен не прыснул со смеху — покрутил головой, видимо проверяя, не подслушивают ли их.

— Слушай, тебе оно надо? — Что-то в его голосе настораживало, но от того любопытство разыгрывалось только сильнее. Слишком уж странным было поведение обычно спокойного доктора.

— Рассказывай, чай сейчас век свободного слова, — Вайдо явно колебался, но в конце концов естественное человеческое желание посплетничать победило.

— Ладно, слушай. Я работаю у него вот уже почти двадцать лет. Я пришел на эту должность преуспевающим, но не слишком известным врачом, а сейчас на моем счету десятки статей в лучших медицинских журналах Европы. А вот Александр Павлович каким был, таким и остался, разве что морщин на лице прибавилось, да рак в следующую стадию перешел. Думаю, что и в год моего рождения он был таким же — неприлично богатым и прилично больным.

Если бы он захотел, то купить пару районов того же Каира для него не составило бы труда. И я, если честно, так и не смог хоть примерно понять, откуда у него такие средства, — на этих словах речь доктора превратилась в тихий-тихий шепот, так что Семену пришлось наклоняться вперед, чтобы все слышать. — Он не бизнесмен, у него нет каких-то приносящих прибыль предприятий во владении, черт, да он основ экономики не знает! Но при этом из денег, которые он потратил при мне, выписывая десятки чеков, хватило бы нам с тобой на сотню безбедных жизней.

— Может он наследник какого-нибудь рода или что-нибудь вроде того. Сто лет назад в стране такое творилось, что я бы не удивлялся его теперешнему достатку. Золото белых и все такое, — изучение религий требовало неплохого знания истории, так что Семен мог сделать пару предположений. Однако Вайдо, как оказалось, тоже неплохо разбирался в предмете.

— Думаешь я об этом не думал? Двадцать лет, парень. Я и куда более безумные догадки строил. Вот только не сходится ничего. Я даже ради интереса провел целую исследовательскую работу.

— И что? — От всей этой истории так отчетливо пахло тайной, что аж в носу свербило. Конечно, любопытство кошку сгубило, но Семен считал себя умнее усатой-полосатой.

— Ничего, — доктор и сам явно был не в восторге. — Вернее, как. Ничего не понятно. Он не дворянин, не сын какого-то высокого члена собрания, даже не из богатой семьи. Судя по документам, он был самым обычным ребенком в многодетной семье рабочих. Единственное, что его выделяло — незаурядный ум, но и тут нельзя сказать, чтобы он был прямо гением. Получил высшее образование, прошел войну, ничем особенным не отличившись, но и не померев, что уже было очень хорошо, а потом просто отгородился от мира. Занимался какими-то исследованиями, непонятно для чего, непонятно для кого. Но именно тогда начал богатеть. Единственное, что приходит на ум — спонсорство от каких-то шишек. Вот только штука в том, что в те годы особо богатеть было, мягко говоря, вредно. Террор уже прошел, но и особо разгуляться было невозможно. А старик, тогда еще молодой парень вроде тебя, греб ассигнации даже не лопатой — сразу экскаватором.

Шли годы, сменялись генсеки, а Борисов продолжал заниматься своим непонятным делом, все также купаясь в рублях. На него не влияли ни инфляции, ни обвалы, он всегда оставался вне обычной жизни и обычных людей. Отправлял какие-то экспедиции по всему земному шару, я так и не узнал, за чем. Но просто список пунктов назначения поражает. Все шесть континентов, едва ли не каждый обитаемый остров Тихого океана, Арктика, Антарктика, складывается ощущение, что он стремился прощупать вообще всю планету. И это при том, что страну окружал железный занавес, шла холодная война и Союз ненавидела едва ли не половина мира.

Потом Горбачев закончил семидесятилетний эксперимент большевиков и сменилось тысячелетие. Где-то между этими событиями я стал его личным врачом. Еще произошла куча всякого и вот, судя по всему, его исследования подошли к концу. Потому как впервые за почти семьдесят лет старик покинул пределы страны. И сейчас мы с большой вероятностью едем туда, куда его привели десятки лет изысканий.

Семен долго переваривал полученные данные. Выходило, что он и еще куча народу направлялись к черту на рога по прихоти умирающего. С одной стороны, это все было настолько занимательно, что больше походило на начало фильма про лучшего в мире археолога, а не на простой, пусть и немного странный, контракт по перевозке. С другой же… ну, пожалуй, фраза “это все дурно пахнет” идеально отражала ситуацию.

Дураком молодой человек не был и прекрасно понимал, как устроен этот мир. Законное и мирное исследование в принципе не может привлечь такое внимание, а уж тем более обеспечивать человека миллионами на протяжении десятков лет. Странно, глупо и полностью в духе человечества. Вот только даже его довольно неплохо развитое воображение пасовало перед необходимостью придумать подходящую цель изысканий.

Обменявшись с Вайдо еще парой дежурных фраз, он пожелал доктору спокойной ночи и залез в машину. Спать Семен предпочитал именно так, убрав верх и наблюдая идеально чистое небо пустыни. Но сегодня ему не удалось привлечь внимание молодого человека. Даже засыпая он не переставал думать о том, что они найдут там, в конечной точке маршрута. Мозг подкидывал какие-то полубезумные догадки и сразу же отбрасывал их как совершенно несовместимые с реальностью. Сон упрямо не шел.

— Они зашевелились.

— Время пришло.

— Все решится в ближайшие дни.

— Так эти люди — их план?

— Судя по всему, да.

— Но что конкретно должно произойти? Граница между мирами непреодолима без согласия стражей.

— Посмотри на книжку в руках того старика. Чувствуешь?

— Невозможно! Эта магия не может попасть в руки людей, правила запрещают подобное! — Погодите… это же…

— А если для всех присутствующих?

— Невероятно! Как мы могли быть такими слепыми, что не заметили тысяч лет их подготовки? Ведь пусть мы не можем влиять на их миры, наблюдать нам никто не запрещал!

— Что?

— Что-что… да вся история этого мира закручена именно ради этого момента!

— Не преувеличивай…

— Я преуменьшаю! От шумеров до мусульман и от синтоизма до христианства — все эти сакральные знания, священные книги, толстенные талмуды, миллионы и миллионы строк! Все чтобы обмануть правила и суметь протащить в мир знания, которых там быть не должно!

— …

— Вот то-то же! Спорю, что предыдущие попытки не удавались по тем же самым причинам: темные каждый раз находили лазейки в правилах и ломали систему, с них станется!

— Что-то мне подсказывает, что это правда.

— Я же говорю: слепцы!

— Поздно убиваться! Теперь уже ничего не исправить, надо думать, что предпринимать. Одна мера уже готова, но теперь боюсь, что этого будет недостаточно. Как они вообще собрались протаскивать душу в первоначальном виде? Это, насколько я понимаю, необходимое условие?

— Да, иначе ей не удастся открыть все клетки, а значит и шанс темные упустят.

— Насколько я понимаю, сила Идола сделает дело.

— То есть через источник душа все-таки пройдет?

— Да, это бесспорно.

— Мы можем на нее повлиять по пути?

— Нет, исключено. Темные будут оберегать ее до самого вселения, пробиться невозможно.

— Тогда хотя бы послать ей сообщение? Никакого вмешательства, только информация.

— Это уже выполнимо, если постараться.

— Надо сделать. Мы должны хоть как-то дать понять этой душе, что происходит.

— Приложим все усилия.

— Хорошо. Держите меня в курсе.

Утро следующего дня началось обычно. Побудка, завтрак, сборы, и, когда солнце показалось на востоке, колонна уже с полчаса преодолевала барханы. Починенный кондиционер приятно охлаждал лицо. В машине теперь было тихо и не нужно было дышать раскаленным воздухом пустыни. Вайдо в блаженстве откинулся на спинку сиденья, Семен изредка с грустью поглядывал на поднятое стекло.

Правда, теперь время можно было потратить на вещи более приземленные. То и дело в кабине звучал смех, в дело шли интересные истории из жизни, анекдоты, обсуждения всего и вся. После вчерашнего разговора мужчины явно сдружились на почве общей тайны. Под хорошую беседу дорога, как известно, тает словно мороженное на солнцепеке, так что следующие два дня прошли совершенно незаметно. На привалах, разобравшись со своими делами, Семен и Вайдо продолжали болтать. Заводить новые знакомства оба не слишком-то хотели, придерживаясь политики: “Хороших друзей не бывает много, а знакомых много и не надо”.

И вот, утром седьмого дня, не проехав и трети обычной дистанции, колонна резко затормозила. Доктор выскочил из кабины и рванулся в сторону машины Борисова, потому как, так или иначе, остановка явно была связана именно с ним. Либо старику неожиданно стало плохо, либо…

— Мы на месте, разбиваемся, — всунувшаяся в приоткрытую дверь седая голова Вайдо разъяснила ситуацию.

— На месте? Где? Чем эта пустыня отличается от пустыни километр назад?

— Меня не спрашивай, я все также ничего не знаю.

— Стрелу Артемиды тебе в колено… кхм, да. Ладно, вылезаю.

Посреди ничего оперативно развернулся небольшой лагерь. На этот раз палатками и походной кухней дело не ограничилось, из машин были выужены какие-то сложные приборы на треногах, непонятные структуры из зеркал, линз, призм и еще множества оптического оборудования, на раздвижных столиках появились громоздкие компьютеры. Все явно было очень серьезно.

Все участники экспедиции, включая Семена, были приставлены к делу, и компания собралась, мягко говоря, необычная. Еще в начале путешествия, во время небольшой церемонии знакомства молодой человек заметил, что с ними едут не абы-какие люди. Кроме людей служебных: его, доктора, секретаря старика, кока и еще пяти водителей присутствовала настоящая группа захвата, как в плохом американском кино: семь крутых парней в камуфляже, при оружии и все в боевых шрамах. К этим ребятам Семен, честно сказать, боялся подходить, но все-таки смог перебороть себя и задать каждому вопрос про пункт назначения. Понятно, безуспешно. Также присутствовало больше десятка докторов наук разных областей от геологии до астрономии, в общем-то приятных людей, правда, в отличие от вояк и рабочих они не были русскими. К счастью, с языками у Семена все было неплохо, так что объясняться с ученой братией он мог достаточно свободно. Всего, включая самого Александра Павловича, в поездке приняли участие двадцать восемь человек.

И сейчас двадцать семь из них копошились, что-то перетаскивая и устанавливая, то и дело сверяясь с подробным планом. План, естественно, составлял Борисов. Жара только-только начиналась, так что работать можно было без особого напряга, а потому уже через три четверти часа все было готово. Последний раз сверив все со схемой, тот самый низенький мужичок, что мучал Семена на собеседовании, открыл дверь головной машины и протянул внутрь руку.

Старик, похоже, за эту поездку постарел больше, чем за последний десяток лет. Теперь он больше походил на персонажа фильма “Мумия”, чем на живого человека. Так или иначе, но неделя в пустыне не может пройти бесследно, тем более в таком возрасте. Однако его взгляд был ясен и чист, а рука, лежащая на плече секретаря, нисколько не тряслась. Дождавшись, пока все замолчат, он начал свою речь.

— Итак, ты все запомнила?

— Да, Господин.

— Повтори, я должен быть уверен. Ошибки недопустимы, ты должна это понимать.

— Конечно, Господин. Моя задача — передать ему Дары, после чего отправить к Источнику. Я не могу показывать, что он изначально был целью, а прийти к этому по ходу дела, словно это моя прихоть. Также желательно создать у человека благоприятное впечатление о себе, пусть минимальное.

— Все верно. Я рассчитываю на тебя.

— Не волнуйтесь, Господин, я ни в коем случае вас не подведу, вся моя жизнь была ради этого момента, я это чувствую.

— Отлично. На этом все, проход скоро откроется, объяснять, что с тобой будет в случае провала не буду — сама понимаешь.

— До свидания, Господин.

— Много лет я работал над, казалось бы, невозможным, — голос старика дребезжал, словно неисправный патефон, но в нем буквально сквозила сила. Странное сочетание, но от того оно внушало только большее уважение. — И вот, сегодня, я, наконец, исполню свою мечту! Вы все не можете себе даже представить, какое это наслаждение — преуспеть после семидесяти лет упорного труда.

Повисла немного неловкая тишина, во время которой Борисов, порывшись во внутренних карманах, выудил оттуда толстенькую записную книжечку. Замусоленная, потертая, ее явно открывали и закрывали несчетное число раз. Однако в остальном она была вполне обыч…

Семен замер как статуя в музее восковых фигур. Стоило его взгляду сфокусироваться на кожаном корешке, как его сознание словно бы пронзили раскаленным прутом. Ощущение длилось всего мгновение, он даже не успел осознать боль, но воспоминание о произошедшем крепко держалось в сознании. Откуда-то сбоку раздался сдавленный кашель. Один из вояк с недоумением потирал висок и почему-то Семен не сомневался: тот испытал то же самое. Также как один из ученых, сейчас ошарашенно уставившийся на книжечку. Вот только кроме них троих остальные явно ничего не заметили.

Но как? Ведь даже теперь, когда с ним все было в порядке, он продолжал отчетливо ощущать от странного блокнота нечто… Иное. Словно дымка миража закрывала коричневую обложку, не давая рассмотреть ее внимательнее. А видел ли сам старик это? Отличный вопрос.

— Здесь собраны плоды моего труда, — он раскрыл книжечку ближе к концу и прищурился, вглядываясь в строки.

А затем началась настоящая чертовщина.

— Abbassiz abbissa imvo… — Семен знал много языков, давались они ему легко, так что и мертвый язык врачей и Святого Престола он более-менее понимал. Борисов заговорил на латыни. Вот только на латыни настолько исковерканной, что смысл понять было практически невозможно. И эти ошибки явно были сделаны намеренно, потому что произношение у старика было великолепным.

Он уже хотел открыть рот и выразить свое недоумение и недовольство, когда понял, что тело отказывалось слушаться. Он словно оказался в коме, только глаза едва-едва двигались и, судя по всему, все вокруг, исключая самого Александра Павловича, оказались точно в такой же ситуации.

“Это ведь глупо!” — Так бы Семен крикнул, если бы мог открыть рот. Какие, ко всем демонам, заклинания на то, что так и хотелось назвать темной латынью? Они ведь не в фильме ужасов и точно не похожи на участников шабаша на Лысой горе. Вот только он и еще двадцать шесть живых статуй разбивали все аргументы в пух и прах.

Между тем, кроме их неожиданного превращения в доисторических комаров, ничего не происходило. Старик все также читал свою белиберду, но никаких последующих феноменов, ожидаемых в подобной ситуации, не происходило. Ни молний с неба, ни столбов света, ни появления жутких монстров или тарелки НЛО. Со стороны они, должно быть, выглядели как самый внимательный класс на свете, с упоением слушающий учителя.

Десять секунд, двадцать, сорок. Ничего. Семен не знал, что творится в головах у остальных, но ему постепенно становилось просто дико смешно. Несмотря на всю дикость ситуации, несмотря на потенциальную возможность появления из земли огромных челюстей, ему хотелось хохотать, но, казалось, его тело перестало даже дышать.

На смену приступу смеха пришло безразличие. Все больше и больше это походило на представление профессионального гипнотизера. От нечего делать, Семен перевел взгляд с лица старика, уже ярко-красного от напряжения, на его руки.

И вот тут ему стало по-настоящему страшно. Да, в окружающем мире ничего не происходило, но только теперь стало понятно, что весь этот бред предназначался для потрепанной книжечки. Марево над ней не просто сгустилось, теперь оно испускало во все стороны лучи мутного, грязно-серого света. И от него ощущалась просто невероятная сила, подавляющая и гнетущая.

С каждой секундой свечение становилось только сильнее, постепенно распространяясь за пределы книжки. Семен был почти уверен, что теперь его видят все присутствующие. Секунды теперь тянулись жутко медленно, сопровождаясь мерным расширением серого ореола. Спустя десять минут грудь старика уже скрылась за мутным сиянием, а через двадцать можно было разглядеть только одетые в шлепанцы ноги.

Когда сфера света коснулась песка, с ней начало происходить новое превращение. Границы сияния постепенно становились четче, а его форма начала меняться. Через четверть часа стало понятно, что это человеческая фигура, а потом обрисовались и более тонкие контуры.

Когда посреди лагеря, уже больше часа слышащего лишь монотонное бормотание старика, материализовалась изящная женская фигура в изысканном платье, с Семена сошел уже двадцать седьмой пот. От гостьи чувствовалась такая мощь, что хотелось опуститься на колени и вжаться лбом в землю. Правда, уже спустя несколько секунд, ощущение пропало. Как и серое сияние. Как и массовый паралич.

— Катарум Рангой Таниль, согласен ли ты сделать своей женой и рабой эту женщину?

— Согласен.

— Илия Немай Балит, согласна ли ты стать женой и рабой великому Кагану?

— Согласна…

— Силой Великого, я, глава церкви Его, объявляю о заключении этого союза! Да будут ему свидетелями небеса, да сохранит земля его во веки веков! Слава Кагану!

— Слава!

— Слава!

— Слава!

— А теперь, проводим Кагана и его новую спутницу в опочивальню!

— Славных потомков великому Кагану!

— Ура!

— Ура!

— Ура!

Женщина, появившаяся из того жуткого сияния, не двигалась с места. Она явно не была парализована, как они все мгновение назад, но в ясных голубых глазах не было ни капельки жизни, словно они принадлежали кукле. Это, впрочем, ничуть не лишало ее привлекательности. Даже довольно консервативный наряд, в котором отсутствовали так популярные сейчас в мире вырезы, не мог скрыть совершенных изгибов ее тела, а лицо, пусть сейчас больше похожее на маску, едва ли не светилось красотой.

Во взгляде Борисова сияло торжество. Даже если бы его задумка прошла не по плану, это все равно было невероятно. Но Семен, как, скорее всего, и все остальные, прекрасно понимал, что все прошло идеально и случившееся — лишь начало чего-то куда более масштабного. Вот только они находились не в голливудском фильме и главного героя, который бы успел в последнюю секунду победить злого гения, пока тот произносит победную тираду, среди них не было.

Несмотря на то, что окаменение прошло, никто не спешил бросаться на старика с кулаками, выбивать у него из рук бесовскую книжицу или пытаться что-то сделать с непонятной женщиной. Все без исключения, даже бывалые солдаты, попадали на колени от полного истощения физических и психологических сил. Внутренние ресурсы организма были полностью исчерпаны, сейчас не то, что куда-то бежать, даже биение сердца выжимало последние силы. Слишком уж жутким был для них последний час.

Старик, тем временем, не стоял на месте. В нем словно открылось второе дыхание, а тело помолодело вдвое: один, без помощи своего секретаря, он бодрым шагом направился к расставленной немного в стороне аппаратуре.

— Зачем? — слова одного из ученых, того, что, как и Семен, заметил странность записной книжки до начала того ритуала, были похожи скорее на хрип, чем на человеческую речь. Но Борисов услышал и понял вопрос.

— Чтобы никто ничего не заподозрил, — он не отвлекался, сухие, сморщенные пальцы летали над клавиатурой, вероятно, снося все системы под ноль. — Мое имя после сегодняшнего дня не должно быть запятнано. Наша экспедиция просто оказалась неудачной. Песчаная буря, нападение боевиков, взрыв топлива. Они придумают, что написать в газеты. Всегда придумывали. А главное, вы все должны были оставаться в неведении до последнего момента, иначе кто-то мог мне помешать. Я, в конце концов, не чемпион по борьбе.

Семен не мог винить старика за излишнюю разговорчивость. Если бы его план, вынашиваемый столько лет, наконец осуществился, он бы тоже не преминул поделиться своими мыслями. Да и в конце концов, это не было такой уж большой тайной.

— А мы зачем? — Другой доктор наук, обливаясь потом, смог произнести не одно, а целых три слова.

— А на этот вопрос вам ответит наша гостья… — довольно потирая руки, Борисов кивнул в сторону все еще неподвижной женщины. — Когда очнется от своего сна, конечно.

— Кто она? — Вайдо был тем, кто задал этот, интересующий всех, вопрос.

— Она? Богиня, конечно, кто же еще? Я думал вы умнее, добрый доктор. Богиня, единственная истинная богиня среди всех существующих богов всех существующих религий! Я посвятил этому столько лет… вот вы, молодой человек, — костлявый палец Борисова уткнулся прямо в Семена. — Вы говорите, что знаете о религиях. Скажите всем присутствующим, сколько существует в мире разных верований?

— Тысячи, — выдавил из себя молодой человек, прокрутив в голове все накопленные знания о культурах разных стран и народов.

— Вот именно! — старик явно наслаждался происходящим. — Невежественные люди считают, что кроме христианства, мусульманства, буддизма и еще нескольких, других верований нет. Но вы сказали совершенно верно, мало того, что каждая из этих огромных религий делится на множество ветвей, так еще существуют сотни самостоятельных потоков. Хасидизм, хайманот, фарисейство, квакерство, азракиты и суфриты, калам, легизм, шаманизм, инки, сатанизм, тхеравада, лютеранство, майя, нитирэн-сю, греки, сингон, шактизм, вайшешика, бон, баптизм, санкхья, розенкрейцеры, тарикат, зороастризм, езидизм, древние египтяне, синтоизм, австралийские аборигены, хоа-хао, дигамбары, вуду, дин-и иллахи, айтеки, борбориты, нетурей карто, скандинавские язычники, тантризм, шумеры, оккультизм, джаинисты, бурханизм…

Он говорил без остановки, называя в разнобой верования всех эпох и континентов, кажется, даже не переводя дыхание. Семен безо всякого стеснения называл себя человеком, глубоко разбирающимся в проблеме, но тут нельзя было не признать — шесть лет хобби не сравнятся с семьюдесятью годами одержимости. Казалось, что внутри старика включилась старая скрипучая грам-пластинка, настолько быстро и четко он проговаривал все эти, под час крайне сложные, названия. Несмотря на возраст, память у него была великолепная, где-то на сотой религии Семен сбился, но этот монолог продолжался потом еще минимум пару минут. Пока, наконец, Борисов не осознал, что, мягко говоря, увлекся.

— Кхм… да. О чем я? А! Так вот, религий тысячи и почти все они в чем-то правы, а в чем-то ошибаются. Но я, Я! я нашел истину! Благодаря мне этот мир снова увидит свою единственную богиню!

— Верно, старик. И первыми этой чести удостоились вы.

— Ну что, Зверь, твоя посланница, наконец, прибыла?

— Да, Хозяин.

— До сих пор поражаюсь, как ты смог так распространить свое влияние.

— Просто остальные не готовы жертвовать силу своим мирам, жадничают, ленятся… А я хочу, чтобы вся планета утонула в жажде силы и ничем ради этого не брезгую.

— Ну что же, это похвально. Из всех миров твой определенно на первом месте. Правда не знаю, что будет через пару тысяч лет, ведь люди развиваются быстро. Как бы твои человечки не потерялись в этом желании…

— Что вы сказали, Хозяин?

— Не важно. Все равно ваша сущность не изменится от моих слов. Она точно справится, эта девчонка?

— Да, Хозяин. Она — лучшая из всех. К тому же наши сущности, что она несет с собой, подавят любые попытки к сопротивлению.

— Надеюсь на это. Второй попытки может не представиться еще много лет.

Голос пленительный и чарующий, звучащий словно бы не в головах, а в сердцах человеческих. Слова чужого языка, неизвестного никому из присутствующих, тем не менее, были понятны где-то на подсознательном уровне, словно бы люди знали его когда-то, но позабыли и теперь лишь пробуждали старые воспоминания. Не требовалось долго думать, чтобы понять, кто вступил в разговор.

— Госпожа! — Старик словно забыл про разваливающийся организм, сморщенное тело рванулось вперед и рухнуло на колени прямо перед богиней.

Да, без прикрас и преувеличений, она была богиней. И причиной была не красота, после пробуждения незнакомки ставшая еще ослепительней. Семен испытывал нечто похожее лишь раз в своей жизни, когда полгода назад попал в песчаную бурю. Ощущение своей полной ничтожности и беспомощности перед лицом неукротимой стихии. Тогда он уже прощался с жизнью, ощущая, как подергивается его машина, угрожая оторваться от песка и улететь в небо. Благо, бедствие захватило молодого человека лишь самым своим краешком. Но сейчас он и все присутствующие находились в самом эпицентре шторма, разумного и вряд ли дружелюбно настроенного.

— Ты хорошо поработал, старик, — на ее губах промелькнула мимолетная улыбка. Впрочем, Борисову хватило и этого: глаза старика тут же увлажнились, а лицо исказила гримаса невероятного блаженства. — Посмотрим, что у нас тут…

Ясные голубые глаза окинули толпу замерших от шока и страха людей. В раскаленном воздухе запахло мочей и рвотой, не всем хватило мужества и крепости кишок, чтобы выдержать этот взгляд. Чуть вздернутый носик богини сморщился, но делать она ничего не стала.

— Кто из вас смог ощутить меня заранее?

Постановка вопроса была очень странной, пока Семен не вспомнил марево, закрывавшее книжечку Борисова. Он и правда увидел его еще до начала всего этого. Скрываться и врать не было ни сил, ни возможностей, ни желания. В воздух поднялась его нетвердая рука. Спустя пару секунд руки подняли еще трое. Кроме бойца и ученого, которых молодому человеку удалось вычислить, был еще один “счастливчик”. Вайдо Янсонс, доктор, с которым Семен так сдружился за эти дни.

— Четверо? Как занимательно… — она не шутила, в голубых глазах и правда вспыхнули искорки интереса. — Знаете, в честь моего возвращения я хочу одарить одного из вас. Будем считать это, скажем так, приветственным подарком. Встаньте.

Стоило мысли о том, что это невозможно, ворваться в сознание, как Семен уже ощутил невероятный прилив сил. Он даже не знал, с чем это можно сравнить, ведь никогда не испытывал ничего подобного. Словно пустыня разом превратилась в колышущийся океан. Он не встал, он вскочил с горячего песка, хотелось прыгать, бегать, делать хоть что-нибудь, чтобы хоть немного уменьшить полыхающее в мышцах пламя.

Естественно, он был не один такой. Еще три фигуры сейчас приплясывали на месте, на в силах сдерживать свои порывы. Вот только что-то подсказывало Семену, что ничем хорошим это не закончится. Предчувствие его не подвело.

— Я сказала про подарок одному из вас, но кто именно его получит — решать вам, — чарующий голос богини не допускал вариантов. — Приз получит сильнейший и единственный. Деритесь насмерть!

На секунду воцарилась полнейшая тишина, нарушаемая лишь диким биением сердец и шелестом рассыпающегося в труху автомата спецназовца. Ни у кого не возникло даже мысли о том, что эти слова — просто жесткая шутка или глупый розыгрыш. В голосе богини был слышен непреодолимый закон, нарушение которого приравнивалось к страшнейшему из грехов. Семен буквально ощутил, как трещат его кости, а волосы на голове встают дыбом, когда вся мощь этого приказа обрушилась на его смертное тело.

А затем, словно снятое со стоп-кадра кино, мир закружился в бешенном танце.

Ученый, до этого выглядевший пусть взволнованным и испуганным, но не потерявшим достоинства, превратился в едва шевелящийся комок стонов и причитаний. Видимо, он только сейчас понял, что происходящее вокруг — не сон и не розыгрыш.

Боец, напротив, явно воодушевился. В его глазах читалась неприкрытая агрессия и жажда чужой крови. Жуткое зрелище, особенно когда у такого человека в руках армейский нож. Лишь война могла столкнуть двух таких непохожих персонажей в таких первобытных обстоятельствах: убей или убью тебя. И не было никаких сомнений, кто выйдет победителем из этой схватки.

Рукоять кинжала с тошнотворным хрустом врезалась в череп доктора наук. Еще двенадцать дюймов стали к тому моменту уже были внутри его серого вещества. Свернувшееся калачиком тело обмякло и затихло, этот, наверняка выдающийся человек уже никогда не сделает ни одного открытия.

Зрелище это было страшным, вот только сейчас Семена волновало отнюдь не оно. И даже не человек, шедший на него в атаку. Неуклюжими движениями, покрывая ладони порезами, молодой водитель отмахивался от скальпеля, крепко сжатого в руке Вайдо Янсонса.

В глубоко посаженных глазах доктора горел страх. Сейчас ему было плевать на все награды и призы. Он просто не хотел умирать. Тот, кто всю свою жизнь спасал людей, перед лицом смерти предал данную когда-то клятву “не навреди”. Желание жить — величайшее стремление всего, что этой жизнью обладает, взяло верх над моралью, этикой, товариществом и всем тем, что бережно взращивала в человеке цивилизация. Перед лицом смертельной угрозы показались все те первобытные инстинкты, что обычно мирно спали внутри.

Несмотря на то, что два пальца из десяти перестали ощущаться, а по рукам стекала теплая и липкая кровь, Семен думал совсем о другом. Его волновал один-единственный вопрос. Почему он в порядке? Ученый, не способный в последнюю секунду перед смертью перестать рыдать и пачкать рубашку слюнями, солдат, сейчас с остервенением покрывающий его труп десятками ударов и доктор, с диким смехом пытающийся всадить молодому человеку в горло острое лезвие.

Чем он, простой водитель, в прошлом отличный инженер и ужасный муж, чем он заслужил эту муку: кристально чистым сознанием осознавать чужое безумие? Это не был страх, отвращение, пренебрежение… он не испытывал к этим людям ненависти или жалости, не хотел их смерти, как и не хотел их спасения. Он просто смотрел. Даже не так. Он наблюдал. Как ученый, постукивающий по стеклу клетки с красноглазыми крысками.

Семен был абсолютно спокоен. Он не пытался сделать ничего, что бы изменило ситуацию в ту или иную сторону. Даже сердце билось ровно и четко, словно не висела на волоске его жизнь. И вот именно это состояние было самой настоящей пыткой. Где-то там, очень глубоко, молодой человек бился в дикой агонии, наблюдая, словно бы со стороны за движениями своих же рук. Боль была не физической, но от того казалась в сотни раз страшнее. Ощущение пустоты разрывало его на части, затем собирало по кусочкам и снова дробило миллионами осколков.

Он не знал, сколько это длилось, но, когда пришел в себя, представшая перед его глазами картина была, мягко говоря, неприятной. Все три тела, включая уже давно мертвого ученого, растекались по песку неясным кровавым месивом, в котором угадать человека можно было только по обрывкам одежды. Судя по всему, соревнование подошло к концу. Вот только победитель был уж слишком неожиданным.

— А ты мне нравишься, — горячее дыхание обожгло Семену ухо. Дернувшись словно ужаленный, он на одних рефлексах махнул себе за спину рукой. Однако кулак, вместо того чтобы встретить сопротивление, прошел через пустоту. Богиня стояла на том же месте, где и раньше.

— Почему? — сил, еще недавно бивших через край, хватило только на едва слышный шепот.

— Ты единственный, кто сохранил ясность рассудка. Это похвально. Что бы ты не думал, я не жестока, наоборот, предпочитаю разум мышцам.

Тонкий женский силуэт сейчас сидел в глубоком кресле с высокой спинкой. Семену такие всегда очень нравились, в детстве, он это отчетливо помнил, такое стояло в доме его деда. Красивое, чем-то похожее на раскрывшего пасть бегемота, уже тогда очень старое, но от того только более удобное. Не раз и не два отец находил его уснувшим в этом пережитке старинного максимализма. К сожалению, тот дом, а вместе с ним и кресло, исчезли в страшном пожаре.

И вот, сейчас, богиня заняла его любимое место. Было ли это простым совпадением или она как-то выудила эти воспоминания из его головы — он не знал и не хотел знать.

— Нет, — потребность ей возразить поднялась откуда-то из самых глубин его души. — Я потерялся в собственном бездействии. Это не то же самое. Я проиграл.

— Как ты смеешь ставить под сом… — Борисов, сейчас, словно верный дворецкий стоявший за плечом богини, попытался вставить свои пять копеек. Старик явно испытывал к этой женщине не столько страх и благоговение, сколько самую настоящую любовь.

— Хватит, — ее голос был, как и раньше, тверд и строг. — Я, кажется, сказала, что победителем становится тот, кто выживет. Так что это ты.

— Мне ничего от вас не нужно, — молодой человек даже сам поразился своей наглости.

— Почему же? Я могу подарить тебе богатство, славу, женщин, вечную жизнь! Все, о чем мечтают другие может стать твоим, — она не уговаривала, просто констатировала факты. Но именно поэтому его отказ был еще более грубым.

— Нет. Я не хочу заключать сделок ни с богом, ни с дьяволом. Можете превратить меня в подливку для спагетти, как этих бедолаг, но я пас.

— Да уж… — она чуть наклонилась вперед. — Из них всех ты точно лучший. Знай же, что и это испытание ты прошел. А теперь — до скорой встречи.

Это были последние слова, что Семен Лебедев услышал в этой жизни.

— Сообщение было доставлено?

— Ну… не совсем…

— Выражайся яснее, мы тут все в одной лодке, нет смысла юлить.

— Его душа охранялась, мы не смогли вмешаться напрямую.

— Все предусмотрели. Вот за… погоди. Почему тогда “не совсем”?

— Потому что кое-что передать все-таки получилось. Правда, из-за надзора темных, послание осталось неактивным и останется таковым до выполнения одного условия.

— Какого же?

— Вступления его души в контакт с Искрой нашей силы, это нужно для активации.

— А он находится в мире Монарха, где наша сила ограничена одной-единственной Искрой… великолепно. Контакт, как я понимаю, должен быть прямым, а не косвенным?

— К сожалению, да…

— Да уж. Положение, мягко говоря, не радужное. Нам снова придется надеяться лишь на нее.

— Кого?

— Старуху-судьбу, будь она не ладна…