Глава 41

- Идем, - Освальд держал за руку крепко, и Таннис старалась не думать, что в рукаве его бритва спрятана. Острая такая бритва, которой он способен по горлу полоснуть.

Одного удара хватит.

…не станет бить, он ведь обещал, а он, хоть и скотина, но слово держит. И спешит, тянет ее куда-то… куда?

- Постой. Я не могу так быстро… мне плохо.

Шпильки потеряла. И шляпку. Вуали жаль, без вуали Таннис чувствует себя беззащитной.

Он замер, позволяя отдышаться.

Безумный.

- Ты ведь слышала? - провел пальцами по щеке, к шее прижал, нахмурился. - Тебе действительно стоит отдохнуть. Но ты ведь слышала, верно?

- Взрывы?

Улыбка счастливая какая… он и вправду верит, что изменит мир?

Уже изменил.

- Да, малявка. Взрывы. Теперь все станет иначе.

…Город утонет в огне.

- Для кого?

Бессмысленный вопрос, но Освальд отвечает.

- Для меня. Для тебя. Для всех людей. Они поймут, кому на самом деле принадлежит этот мир. Псы уйдут. За Перевал. Для начала за Перевал, а там…

Он обнял Таннис, сжал, гладил по голове, по спине, как когда-то, когда пытался успокоить. Но сейчас он сам был взволнован.

- Людей больше. Люди сильнее. Они просто привыкли, что правят псы… на самом деле их сила - уже ничто. Есть прогресс… механика… ты помнишь Патрика? Конечно, ты помнишь Патрика…

…молчаливого и слегка неуклюжего, стесняющегося, что своего огромного неповоротливого тела, что неспособности выразить мысли? Помнит.

Патрика с его семьей, с любовью к железу, которое он слышал и слушал куда охотней, чем людей.

- Он придумал совершенно замечательную вещь… оружие… не придумал, усовершенствовал. В Шеффолке хорошая библиотека, много рукописей… ты знала, что псы следят за нами? За такими как Патрик, которые способны мыслить иначе? И оружие создавали не раз и не два, но изобретатель вдруг исчезал, а с ним и изобретение.

Освальд говорил это так яростно, что собственные его руки дрожали от волнения.

- Они пришли позже и забрали наш мир, нашу историю, нашу судьбу… мы просто исправим все… малая жертва ради большой… Патрик сумел разобраться с чертежами. Он кажется туповатым, а на самом деле - золотая голова. И я дал ему возможность работать, такую, какую он никогда бы в прежней своей жизни не получил. Теперь у нас есть оружие… и будет еще больше… псы уйдут.

- За Перевал.

Таннис провела по жестким волосам.

- За Перевал, - отозвался Освальд. - Сначала за Перевал…

- Останутся люди.

- Да.

- Такие как Грент?

Он поморщился:

- Грент скотина. Он мертв.

- Думаешь, сумеешь убить всех, ему подобных?

- Малявка, - Освальд отстранился. - Ты научилась задавать неудобные вопросы… но нет, не думаю. Я знаю, что ты хочешь сказать, я меняю одну власть на другую, но и только. Слабым все равно, а сильные в любом случае выживут. Борьбы не избежать, но это будет борьба людей с людьми. Более честная. Понимаешь?

Нет, но промолчит.

Он ведь счастлив, именно здесь и сейчас, когда мир потревожили взрывы, когда он вот-вот расколется, чтобы медленно осесть в кипящей лаве. И разве имеет право Таннис уродовать чужую мечту, которая исполняется?

- Мне… - не отпустит, ему нужно, чтобы Таннис видела. И те люди, которые пришли вовсе не затем, чтобы попрощаться со старой герцогиней… а ей бы наверняка понравилась, она бы одобрила дорогого сына с его стремлением мир перекроить.

Наново.

Набело, вернув в этом, набеленном, напудренном, как мертвое ее лицо, мире Шеффолкам корону. И ведь Освальд всерьез примерил ее.

- Мне нужно переодеться… пожалуйста… ты же не хочешь, чтобы я появилась в таком виде?

Улыбнуться.

Ему ведь хочется, чтобы Таннис радовалась его радости. Он всегда делился щедро… как те сливы… и ведь действительно мог убить, но не убил. Против логики, здравого смысла… не убил.

- Конечно, - Освальд улыбнулся и, перехватив руку, поднес к губам. Не целовал - разглядывал с пристальным вниманием. Дышал.

Чем?

Кровью. Оказывается, Таннис успела испачкаться. Она и не помнит, когда… не имеет значения, главное, что он от этого запаха пятится.

- Я тебя подожду, - Освальд отпускает ее и дверь открывает. - Пожалуйста, дорогая, недолго. Ты же не хочешь, чтобы наши гостисплетничать начали.

- Конечно.

Дверь - ненадежная преграда, к которой Таннис прижимается, силясь унять безумный грохот сердца. Страшно, что услышит.

Страшно, что войдет.

Тот, кто стоит по ту сторону, лишь притворяется старым ее другом.

Войтех умер…

И Таннис поспешно вытерла слезы. Переодеться. Руки вымыть, благо, служанка не унесла кувшин и таз… самой себе неудобно лить…

…город горит. Прямо сейчас, дом за домом уходит под землю. Рушится, как тот, который…

…не думать.

Не вспоминать… и вода красной становится, а Таннис все трет и трет руки, пытается перебить запах крови едкой вонью дегтярного мыла… дешевое… матушка такое покупала.

Матушке Войтех никогда не нравился.

…до виселицы тебя доведет, - раздраженный скрежещущий голос раздался над ухом.

И запах матушкин, горелого жира, луковой мази, тела немытого…

- Вот поглядишь, заплачешь, а поздно будет…

…поздно, как есть поздно. Таннис стряхнула воду.

Уже плачет. Хорошо, что не видит никто…

- Тише, - широкая ладонь зажала рот. - Я пришел тебя вытащить. Понимаешь? Кивни, если понимаешь.

Таннис кивнула, но отпустить ее не отпустили.

- Меня Райдо звать. Хотелось бы думать, что младшенький обо мне упоминал.

Младшенький?

Райдо?

Кейрен.

- Ну а реветь еще рано… - руку он убрал.

- Почему? - Таннис всхлипнула, скорее от облегчения, чем от страха.

- Потому, что отсюда выбраться надо. Вот выберешься, тогда и поревешь вволю.

- Тогда-то зачем? - глаза, странное дело, высохли. Таннис терла их, думая лишь о том, что место для знакомства совершенно неподходящее. И наверное, этот пес, огромный, на голову выше Кейрена и вдвое шире, и вовсе на Кейрена не похожий, думает, что она, Таннис, по жизни только и умеет, что слезы лить.

- Для порядку. Я вообще не знаю, зачем женщины плачут, - Райдо потер щеку, располосованную шрамами. - Просто потом тебе будет удобней, чем сейчас.

И добавил, окинув Таннис насмешливым взглядом.

- Времени больше.

Она фыркнула… времени…

…время уходило.

И скоро Освальд потеряет терпение, он никогда-то им не отличался, а сейчас, когда мечта исполнялась…

- А теперь, девочка, послушай меня внимательно.

Райдо присел на корточки, и теперь смотрел на Таннис снизу вверх. Во взгляде его не было ни презрения, ни раздражения.

И хороший взгляд, открытый.

- Времени у нас не так и много. Ты сюда вернулась…

- Переодеться.

- Хорошо, переодевайся. Все должно выглядеть естественно. Тебе помочь? По-родственному…

А улыбка знакомая, шальная. И сердце сжимается от беспокойства, если пришел Райдо, то Кейрен… спросить? Он и без вопроса понял.

- Жить будет.

Будет.

Жить. Это хорошо, это правильно, и надо взять себя в руки. Поплачет Таннис и вправду потом, когда свободного времени у нее больше станет. А ведь когда-нибудь и станет… Сейчас думать о платье… пуговицы по лифу, непослушные какие… много пуговиц. Райдо вежливо к окну повернулся…

- Ты вернешься и постараешься вести себя, словно ничего не произошло. Сумеешь?

Сумеет. Платье падает черной грязной грудой.

- Посидишь еще час… или сама посмотришь, но не торопись. Спешить нам некуда.

Ложь, но Таннис поверит.

…и платье на платье, черное на черное. Закрытое под горло с жесткими ломкими складками, которые помогает расправить Райдо.

- Насколько я знаю человеческие церемонии, то вслед за молебном состоится прощальный ужин. Вот с него-то ты и уйдешь. Сошлешься на дурноту…

Ей и вправду дурно.

- Вернешься к себе… даже если дверь запрут, то ничего страшного. Мы выберемся. Веришь мне, девочка?

Верит.

Потому что он пришел от Кейрена.

А Кейрен обещал, что не бросит… он хороший, бестолковый только… и вновь куда-то влип, но ведь будет жить. Райдо не стал бы обманывать.

Будет.

Жить.

- Перчатки возьми, - Райдо протянул кружевную пару. - И ничего не бойся.

Она постарается.

Но до чего же не хочется дверь открывать…

- Сейчас нельзя, Таннис. Я не смогу тебя спустить по стене. А за дверью четверо… - он втянул носом воздух. - Или пятеро…

…не стоило рассчитывать, что Освальд останется без охраны.

- Идти на пролом можно, но я не хочу рисковать тобой. Поэтому подождем, ладно? Ты храбрая девочка. И столько ждала. Уже недолго осталось…

Таннис кивает.

Недолго. И она найдет в себе силы не обернуться, шагнуть навстречу Освальду, принять предложенную им руку. Опереться.

- Тебе не идет черный, - он придирчиво осматривает Таннис, и та чувствует странную радость, понимая, что он - всего-навсего человек, и нюх его слаб.

…и дверь он запер, точно опасаясь, что Таннис вернется в комнату, спрячется в ней.

И вернется.

И спрячется, но позже.

Освальд держал крепко и шел быстро, Таннис пришлось подхватить юбки, чтобы успевать за ним. Звук собственных шагов таял в тишине коридора.

…охрана незаметна, но… тело убрали, и лужу крови присыпали песком. Кто и когда?

- Не смотри туда, - попросил Освальд. - Не стоит. Он давно заслуживал смерти… ты знаешь.

- Знаю.

- Я никому не позволю тебя обидеть, малявка. Веришь?

- Конечно.

Ложь. Он сам убьет Таннис, просто пока ему нравится играть с нею…

…или это все-таки не игра?

Запуталась.

А в зале все по-прежнему. Постамент. Полотно. Гирлянды белых роз, запах которых мешается с ароматами мирры и ладана, свечным воском и кровью. Освальд не счел нужным переодеваться. Но никто не посмеет заострить внимание на таком пустяке, как пятна на манжетах.

- Садись, - он подвел Таннис к креслу. - Уже недолго осталось.

Двери дома заперты. На мертвом лице герцогини Шеффолк застыла улыбка. Она, оттуда, с другой стороны, смеется надо всеми. Над тем, кого называла сыном, над женой его, что застыла изваянием и не шелохнулась, даже когда Освальд коснулся волос ее. Он же, наклонившись, прошептал что-то…

…о смерти Грента рассказал?

Вуаль защищает, и все же Таннис мерещится, что и сквозь нее она видит притворно-равнодушную улыбку.

Сидеть.

Глядеть. Думать о Кейрене…

…жив и жить будет.

И Таннис выберется, потому что за ней пришли…

Дом вздрогнул, и закачались свечи, грозя оборвать нити огня. Люди зашептались, не смея уйти, они ждали… чего?

- Этот день, - холодный голос Освальда взрезал тишину, - войдет в историю.

…он готовился.

И держался с королевской прямотой, хотя, конечно, Таннис не доводилось встречать королей.

К счастью.

А в висках стучало: самозванец. Неужели никто не видит? Все эти люди, мужчины и женщины… ложный траур, не то по герцогине Шеффолк - вот бы она позлорадствовала - не то по миру, который горит…

- Сегодня люди обретут свободу. И своего короля…

Шепоток.

И в нем Таннис видится сомнение. Освальд тоже слышит и, наверняка, куда яснее, чем Таннис. Он обводит собравшихся взглядом, и губы его кривятся.

Ответит?

Нет, он подымает руку, медленный жест, ленивый. Раскрытая ладонь, и пальцы шевелятся, словно к ним привязаны нити, которые никто, кроме Освальда, не видит.

Кукольник?

Или все-таки кукла? Он ненавидел кукольные представления, а вот Таннис нравилось, в толпе было легко карманы подрезать… а он смотрел на сцену и выражение лица было вот таким же, надменно-презрительным. Он видел и замызганные декорации, и нити, которые заставляли кукол двигаться. И пьяноватых кукольников, они ведь тоже люди, замерзали, грелись, чем придется. Тот театр - невзаправду. А нынешний… нынешний создан им и для себя же.

Но наверное, не интересно, когда зрителей нет.

И Таннис, поймав насмешливый взгляд Освальда, улыбнулась в ответ: она понимает, действительно понимает. Но не собирается до конца жизни смотреть на его представление.

И все же шелест, раздавшийся за спиной, заставляет обернуться.

- Прошу моих дорогих гостей успокоиться, - теперь в голосе Освальда звучала неприкрытая насмешка. - Эти существа… не причинят вам вреда.

…существа.

Они выползали из коридора, медленно, настороженно, то и дело останавливаясь. Изломанные тела, длиннорукие, длинноногие. И лысые головы слишком тяжелы для тонких шей. Эти головы раскачиваются, точно бутоны на гибких стеблях.

…ползет змеей терпкий цветочный запах.

…не цветов - плесени.

- Господи!

Голос заставил подземника вздрогнуть и оскалиться.

- Не надо, - мягко попросил Освальд. - Они очень нервно реагируют на громкие звуки. И на резкие движения тоже. Ко всему они чуют запах страха. А вам ведь нечего бояться, дорогие гости?

Смех. Ему и вправду весело? До слез, до истерики. И подземник замирает у кресло, он тянется к Таннис, нервно трепещут раздутые ноздри, а выпуклые глаза почти скрыты плотными веками.

- Кыш, - Таннис топнула ногой, и тварь отползла, но повинуясь едва заметному жесту Шеффолка, устроилась перед креслом, она свернулась, спрятав чрезмерно длинные кисти рук под тело, и замерла.

- Будьте мягче, это ведь тоже люди… когда-то были.

Неправда.

От твари воняло подземельем. И кажется, кто-то упал в обморок, кому-то стало дурно, только мертвой герцогине было все равно.

- Это лишь малая часть тех, кто признал мою власть. Надеюсь, их пример вас вдохновит… очень надеюсь…

Они вставали на колени, нехотя, с явным неудовольствием, однако не смея противиться власти нового короля. Наверное, они, эти люди, рассчитывали, что Освальд сделает за них грязную работу, а потом исчезнет. Это было бы очень порядочно с его стороны исчезнуть, освободив дорогу людям куда более достойным… и он знал об этих их жалких мыслях, оттого и смотрел сейчас свысока, с презрением.

Блеклое лицо.

Злое.

Наверное, Таннис тоже следует встать на колени, но она сидит, вцепившись в подлокотники кресла, пытаясь понять, чудится ли ей странный тонкий звук…

…он раздается под домом.

И где-то сверху.

Он заставляет подземников волноваться, и твари скулят, пластаются на каменном полу. А розы, белые нежные розы, сохнут прямо на глазах. И лепестки их вдруг осыпаются… не лепестки - пепел.

Пеплом пахнет.

Разожженным камином. Свечи стремительно оплывают, и по белому атласу стен бегут огоньки. А звук нарастает. Он громкий, и Таннис все же решается отпустить кресло… она затыкает уши, с удивлением обнаруживая, что из ушей идет кровь… и не только у нее.

Подземник катается по полу, изгибаясь и воя.

Освальд стоит, упираясь в стену, он дышит раскрытым ртом… кто-то кричит, громко и надрывно… и бога молит… и надо встать… надо уйти… что-то пошло не так …

Пламя расползается по иссохшим лепесткам. Оно заглядывает в гроб, пробуя мягкую его обивку, цепляясь коготками-искрами за дерево, заглядывая в лицо покойнице. И это лицо искажается, точно она, герцогиня Шеффолк, вдруг оживает, чтобы закричать…

А Освальд идет, шатаясь, едва ли не падая…

- Вставай, - ее подняли рывком, и Таннис скорее прочла приказ по губам, чем услышала. - Уходи…

Куда?

К себе, в комнате Райдо и…

- Уходи… - Освальд тянет ее за собой.

Оглядываться нельзя…

…тлеют гобелены на стенах, и блестящий доспех не защитит рыцарей от мертвого огня.

Люди остались… надо спасти людей… надо остановиться…

И ей не позволяют, Освальд с силой толкает Таннис вперед, за неприметную дверь, и сам останавливается, чтобы перевести дух.

- Туда… прямо… будет выход… Таннис, иди… пока я еще…

Он не договорил, провел ладонью по лицу, размазывая кровь.

- Там выход.

Руки на плечах.

- А ты…

- Я останусь… так надо… я ведь король, - он провел пальцем по губам. - У меня и корона есть… вот… давно хотел тебе показать.

Тонкий золотой ободок и шесть алмазов.

Ему к лицу корона.

- Может, у меня еще получится… пожелаешь удачи?

- Я бы хотела.

Кивнул.

И сгреб Таннис в охапку.

- Уходи…

- Отпусти.

- Сейчас… еще немного… помнишь, я ведь тоже живой… пока живой…

Поцелуй осторожный.

И жадный. И наверное, она бы могла полюбить этого человека, когда-нибудь, в другой жизни, где он не попытался бы стать королем. Но наверное, он не был бы собой, если бы не попытался…

- Беги, малявка… - он отступил. - Прямо по коридору… а потом налево… прямо и налево. Запомнила?

Запомнила.

И бежать пыталась, но как бежать, когда земля под ногами раскачивается? Неустойчивая какая… влево и вправо… и стены неровные, Таннис опирается. Ей надо остановиться.

Вернуться.

Райдо… наверняка услышал, что происходит в доме.

…с домом.

Он дрожал и расползался. По каменным стенам ветвились трещины, а воздух стал сухим, и наверное, еще немного, и сам этот воздух вспыхнет.

Надо идти.

Шаг и еще… и десять… и двадцать… прямо и налево… выход там. Выбраться и… не ради себя… у нее получится… прямо и налево…

…до поворота.

Не дойти. Дорогу заступили и такой знакомый родной голос сказал:

- Я тебя поймал…

…поймал.

…но все-таки для слез еще не время. Потом, когда ей больше нечем заняться будет.