Глава 18

Перед тем как покинуть учёного, я попросил его написать небольшую докладную записку по ситуации вокруг Гохрана. Евгений Васильевич удивился: – Зачем? – Передам её в руки Дзержинского. Пускай во всём разберётся. Негоже бездарно разбазаривать такие сокровища. Профессор устало вздохнул. – Да вы романтик, молодой человек… Думаете, мы не обращались к Феликсу Эдмундовичу? Писали и не раз. В прошлом году была большая проверка, её проводил товарищ Бокий… Услышав знакомую фамилию, я поморщился как от зубной боли. Слишком много свежих и неприятных воспоминаний у меня было связано с этой непростой фигурой. И боюсь, они ещё долго будут преследовать меня по жизни. – Расстреляли тридцать пять сотрудников Гохрана, – продолжил профессор. – А толку-то? До сих пор порядок не навели. Драгоценности по-прежнему хранятся без всякой инвентаризации! Как был бардак, так и остался! – Что, даже массовые расстрелы не помогли? – Не помогли, – кивнул Шалашов. – Я ж говорю – гиблое место. – И всё равно – нельзя опускать руки. К тому же я помню, что сказал ваш коллега Иванов насчёт того, как безжалостно и варварски поступают с произведениями искусства. Надо заострить на этом внимание. – Ну заострите, – вид Шалашова не вызывал энтузиазма. Кажется, он уже смирился с тем, что не может сломать эту стену. – У вас имеются ещё какие-нибудь вопросы ко мне? – Пока нет, Евгений Васильевич. – Тогда желаю вам всего хорошего! Быть может, вы сделаете то, что не получилось у других. А что касается докладной записки… Я напишу её и отправлю к вам курьером. Договорились? – Конечно, профессор, – кивнул я и самым тёплым образом распрощался с учёным. Мне всегда импонировали люди подобного склада. Драгоценную монету в сопровождении чекиста-охранника пришлось возвращать в пресловутый Гохран. Сдавая её, я мысленно пообещал себе, что приложу все силы, дабы разворошить это осиное гнездо. Если понадобится, проем плешь товарищу Дзержинскому и буду являться к нему в ночных кошмарах. Что-что, а упрямства, в хорошем смысле этого слова, у меня хватало. Не люблю таскать при себе ценности, всегда возникает чувство, словно они жгут карман. Избавившись от монеты, я облегчённо вздохнул и начал прикидывать дальнейший план действий. Направление Фирша показалось мне самым перспективным. Шалашов сказал, что кражу раскрыть не удалось, но в материалах уголовного дела могли остаться какие-то ниточки или зацепки, способные привести меня к вору, а от него уже к пропавшей Лавровой. Чтобы разузнать больше подробностей, я отправился в МУР к Коле Панкратову. К счастью, он не был на выезде, а находился у себя в кабинете, о чём мне любезно сообщил дежурный. При виде меня Коля радушно улыбнулся: – Здорово, сыщик! Каким ветром? – Надеюсь, попутным, – вернул ему улыбку я. – Как твои успехи? – Да помаленьку. Тружусь аки пчёлка. Кравцов всё ещё в бегах, ну да ничего – сыщем. Манкевич, как и обещал, дал подробные письменные показания. Со следаком насчёт него я договорился, думаю, отделается условным. Что ещё… Кассира арестовали, Князь и Чума молчат, как воду в рот набрали, ну да нам их признание не больно и нужно. И без него доказательств хватает. Думаю, на днях материалы уйдут в суд, и получат молодчики по полной! – он довольно потёр ладони. – Другими словами – не жизнь, а мёд! – Ну так у нас не только одну кассу обнесли, других происшествий тоже хватает. Если тебе заняться нечем, могу с начальством переговорить – привлекут, – забросил удочку Панкратов. – Спасибо, Коля, но меня уже озадачили. Панкратов хотел что-то сказать, но внезапно замер, несколько раз оглушительно чихнул и полез в карман за носовым платком. – Расхворался что ли? – Есть маненько, – кивнул он и показал на открытую форточку в кабинете. – У нас тут сквознячок гуляет, видать, протянуло… – Так закрыл бы. – Да я закрываю, только у нас тут обычно народа как сельдей в бочке, без форточки так накурят и надышат – хоть топор вешай, – вздохнул он. – Это тебе хорошо – один у себя на Петровке кукуешь. Начальство уже целую неделю не видел. Так и одичать можно! – Некогда дичать, Коля. Ты мне лучше скажи – дело о краже коллекции дорогих монет некоего Евгения Фирша тебе знакомо? – Не-а, – отрицательно мотнул головой он. – А когда твоего Фирша обнесли? – Года два назад. Хотя может и все три – сведения неточные. – В двадцатом я на фронте был, громил Врангеля. – Жаль. Ну в смысле жаль, что не можешь мне помочь, – быстро поправился я. – Сам не могу, но знаю, с кем тебе стоит переговорить. – И с кем же? – О, тебе несказанно повезло, Жора! Я сведу тебя с нашей легендой – самим товарищем Саушкиным, начальником регистрационно-дактилоскопического и справочного бюро МУРа. – С Владимиром Матвеевичем? – обрадованно воскликнул я. – А ты его уже знаешь? – удивился Коля. – К сожалению, нет, но счёл бы за честь познакомиться, – сказал я. Владимир Матвеевич и впрямь был легендарной личностью из старых, ещё дореволюционных спецов. Обладал фантастической памятью и знал в лицо всех преступников, которые проходили через материалы уголовных дел МУРа. Ему было достаточно всего один раз увидеть человека, и он запоминал его на всю жизнь. Именно Саушкин в первые дни после Октябрьской революции защищал картотеку сыскной полиции от уничтожения, и эта часть биографии Колычева – героя книги и телевизионного многосерийного фильма «Рождённая революцией», взята из жизни Владимира Матвеевича. Так что я был несказанно рад выпавшей возможности лично пожать руку знаменитому сыщику. – Тогда пошли! – решительно поднялся со стула Панкратов. – Куда? – В стол приводов. Обычно первую половину дня он проводит там, участвует в процедуре опознавания и установления личности всех задержанных. – Неудобно как-то, – помялся я. – Помешаем. Панкратов посмотрел на настенные часы с непременной кукушкой – они добавляли немного уюта в это казённое, пропахшее табаком помещение. – Да вроде не должны. По идее всё скоро закончится. В комнате, куда с утра в МУР привозили задержанных со всей Москвы, Панкратов подвёл меня к невысокому плотному мужчине с тёмными волосами, густой щёточкой усов и короткой рыжей бородкой. У него было широкое открытое лицо, а серые глаза прятались за линзами очков. – Товарищи, вы ко мне? – поднял подбородок Саушкин. – К вам, Владимир Матвеевич. Вот у товарища Быстрова появилось к вам дело, – показал на меня Коля. – Здравствуйте, Георгий Олегович, – произнёс Саушкин. – Не удивляйтесь: видел вашу фотографию в газете и, можно сказать, познакомился с вами заочно. – Очень приятно, Владимир Матвеевич. У вас найдётся для меня пять минут? – Разумеется, – кивнул он. – Только придётся немного подождать. Вот, с последним задержанным разберёмся, и буду всецело к вашим услугам. В этот момент милиционер подвёл к дежурному по столу приводов высокого парня с красивым румяным лицом. – Вот, товарищ дежурный, задержанного взяли вчера ночью при попытке проникнуть на склад Продкооперации. Документов при нём обнаружено не было. Установить личность не удалось. Парень усмехнулся и с дерзостью посмотрел на окружающих. Чувствовалось, что он – воробей стрелянный. – Представьтесь, – велел дежурный. – Иванов Иван Иванович, – развязно произнёс румяный. – Что – так и записывать? – Так и записывайте, – ухмыльнулся задержанный. – Иванов Иван Иванович. Чем не нравится? Дежурный вздохнул и беспомощно оглянулся на Саушкина. Тот кивнул ему, поднялся из-за стола и подошёл к задержанному. – Ты чего? – вздрогнул парень. Ему было неловко под пристальным взглядом старого спеца. – Да так… ничего. Смотрю на вас и думаю – чего вы от родителей своих открещиваетесь, хотя это они, скорее, от вас, Ульян Тарасович, отказаться были бы должны. Всю жизнь честно прожили, ни копейки чужой не взяли… Да и вы, гражданин Иващенко, прежде на таком преступном занятии, как грабежи лабазов, замечены не были. Сколько было приводов – все за сутенёрство. Чего, спрашивается, в воры подались – конкуренции не выдержали? Парень дрогнул. – Чего?! Никакой я не Иващенко, вы что-то путаете, уважаемый. Саушкин усмехнулся. – Это вряд ли, Ульян Тарасович. Хоть я лично вас и не брал, но ваша личность мне хорошо знакома. А станете и дальше дурака валять – так нам недолго и картотеку поднять, там и ваша карточка найдётся, и пальчики сыщутся. – А, ладно! Пропадать так с музыкой! – смирился задержанный и обратился к дежурному: – Пиши, начальник: Иващенко Ульян Тарасович, одна тыща восемьсот девяносто седьмого года рождения, из мещан. Дежурный с облегчением обмакнул кончик ручки в чернила и заскрипел в тетради. – Ну что ж, на сегодня всё. Теперь я в вашем распоряжении, – сказал нам Владимир Матвеевич. – Пойдёмте ко мне в кабинет, – предложил Коля. – Чаем угостишь? – прищурился Саушкин. – Обижаете, Владимир Матвеевич! – откликнулся тот. – А я, пока вода греется, сбегаю за пирожными к чаю, – сказал я. – Балуете вы меня, старика, – польщённо улыбнулся Саушкин. – И хотя сладкое в моём возрасте кушать вредно, пожалуй, перед таким соблазном я не устою. Как и договаривались, я сбегал в ближайшую кондитерскую и купил там несколько пирожных. Стоили они недёшево, но не каждый день пьёшь чай в такой компании! Вернулся вовремя, как раз к тому моменту, как Панкратов стал разливать ароматный и душистый напиток по обычным гранёным стаканам. – Коля успел мне сказать, что вас интересует кража у известного нумизмата Евгения Фирша, – сказал Саушкин. – Всё верно. – Я не буду расспрашивать вас, почему вас вдруг понадобилось дело трёх летней давности. Раз вы им интересуетесь, значит, так нужно. В сущности, история банальная: квартиру Фирша обчистили в тот день, когда хозяина не было дома. Сработали на самом высоком уровне, дверь аккуратно открыли, а потом точно так же аккуратно закрыли, не прибегая ко взлому, отпечатков и следов пребывания не оставили. Судя по тому, что ничего, кроме коллекции, не тронули, а у Фирша хватало и других ценных вещей, был чей-то конкретный заказ. – Но ведь людей, которые знали о коллекции Фирша, не так уж и много? – заметил я. – Всё-таки круг нумизматов весьма ограничен. Широкие массы даже не догадываются, какую ценность из себя представляют старинные монеты. Саушкин кивнул. – Всё верно. Мы проверили каждого из потенциальных заказчиков, до кого смогли дотянуться. Увы, безрезультатно. – А кого не смогли проверить? – Так получилось, что один из них успел выехать заграницу до того, как мы на него вышли. Именно он и стал главным подозреваемым в этом деле. Но… в силу специфики добраться до него мы не можем. Думаю, коллекция Фирша покинула страну, – горестно заключил Владимир Матвеевич. – Не вся, – сказал я. – Нам удалось найти её жемчужину – серебряный константиновский рубль. – Но позвольте, насколько я помню – а память меня по сию пору ещё никогда не подводила, в коллекции господина Фирша не было столь редкой монеты! – по лицу Саушкина чувствовалось, что он очень заинтересовался этим фактом. – Во всяком случае, нам он ничего не рассказывал… – Об этом секрете он сообщил на смертном одре своему знакомому – профессору Шалашову. – С Евгением Васильевичем нас связывает давнее знакомство, – улыбнулся Саушкин. – При случае передайте ему от меня поклон. – Обязательно передам, Владимир Матвеевич, – пообещал я. – А могу я узнать, если, конечно, не секрет: где и при каких обстоятельствах вы нашли этот рубль? – Тут как раз нет ничего секретного: рубль был найден во время осмотра жилища пропавшей гражданки Ольги Лавровой. – Лавровой? – Саушкин так взволновался, что едва не опрокинул свой стакан с чаем. – Да. Вы её знаете? – внимательно уставился я на него. Владимир Матвеевич кивнул. – Да. Одно время она была жиличкой у Фирша, снимала у него комнату. Правда, это было задолго до того, как профессора ограбили. Мои коллеги проверяли её, но ничего подозрительного не нашли. Обычная скромная девушка из хорошей семьи, – последние слова Владимир Матвеевич сказал уже далеко не уверенным тоном.