14

Я не думала, что с пробуждением Ромы это утро способно стать лучше. Но я ошибалась. Вид того, как мужчина стоит у плиты, одно из самых приятных зрелищ на свете, особенно когда этот же мужчина готовит завтрак. Для меня. Делает то, что не делал никто за всю мою жизнь. Кроме мамы, разумеется. И от этого поступок Ромы обретает особенную ценность. А еще стоит признать, у Гаспарова не только отличное чувство стиля, но и уровень готовки тоже на высоте. Интересно, у него вообще есть хоть один недостаток? – Все в порядке? – тихий голос Ромы вырывает меня из мыслей, и я замечаю его сосредоточенный взгляд на моем лице. – Ты не притронулась к еде, – поясняет он также мягко. Мягко. Мне нравится ощущать это слово по отношению к себе. Нравится, что такое чувство вызывает именно этот мужчина. – Я… Просто… – уголки губ предательски дергаются вверх, и я качаю головой, а затем решаюсь на первое откровение. – Просто мне давно не готовили завтрак. На мгновение повисает пауза, а взгляд Ромы меняется, пока он изучает меня с новым интересом, но я не могу понять, с каким именно. Ему понравился мой ответ? В этом все дело? – Если ты не перестанешь так на меня смотреть, я не смогу попробовать твой кулинарный шедевр, – как-то робко отшучиваюсь я, боясь улыбнуться ему, но все же делаю это. Так же как и смотрю в пронзающие меня насквозь голубые глаза, ища в них подвох, зло или грозящую мне опасность, но ничего подобного нет. Есть только тепло и забота. – Что? Рома тяжело сглатывает, будто я застала его врасплох, а потом кладет приборы на стол и откидывается на спинку стула. – Твоя улыбка… она… – жестикулирует рукой, но потом сжимает пальцы в кулак, все еще царапая меня взглядом горячего льда. – Твоя улыбка прекрасна, Тамилана. Больше никогда не прячь ее от меня. Ну вот как он это делает? Как заставляет сердце болезненно ухать и мгновенно взлетать на пьедестал, которого у меня раньше никогда не было. – Спасибо, – отвечаю я слабым голосом и прячу глаза, уткнувшись в свою тарелку. Гаспаров чересчур прямолинеен и сводит меня с ума подобными разговорами. – И за завтрак, – поднимаю взгляд и сталкиваюсь с его красивой ухмылкой, от которой в животе взлетает рой искрящих теплом бабочек. Они порхают и порхают, посылая волны чего-то приятного в каждый уголок моего тела. Боже мой, как мне забрать власть над собой из рук этого мужчины. Если все продолжит развиваться в том же духе, боюсь, я не смогу слишком долго искать в нем недостатки. Мне кажется, даже сейчас уже кое-что изменилось, но по какой-то причине я не признаюсь в этом самой себе. – Если тебя что-то интересует или тревожит, ты можешь сказать мне об этом. Проклятье, почему Гаспаров так мил со мной? Он не дает мне ни единого повода для ненависти. Кроме того, что выиграл меня в карты. Воспоминания о вчерашнем дне приносят мне дискомфорт, поэтому я выбираюсь из ненужных мыслей вместе с собственным голосом. – Чем ты занимаешься? – Ну, если в двух словах, то я основатель и генеральный директор многонациональной компьютерной корпорации. – Ого… извини, конечно, за вопрос, но просто у меня не совсем укладывается в голове… – прищуриваюсь. – Сколько тебе лет? – Двадцать восемь. – Кивает он. – В двадцать восемь лет ты являешься основателем целой корпорации… – немного бестактно вылетает из моего рта, и я замолкаю, замечая, как удивленно он выгибает бровь, в то время как у меня появляется к нему все больше и больше вопросов. – Черт, прости… Я не это хотела сказать… То есть… – винтики в моей голове начинают работать в режиме заведенного моторчика. – А как же нефтяной бизнес? – Меня мало интересует наследство дяди. Подобный бизнес для меня скучен. Ничего не понимаю. – Зачем же… – облизываю пересохшие губы, окончательно теряя интерес к еде. – Почему ты тогда сразу не продал акции Князеву? – Ну, скажем так, у меня были на них свои планы. Мое дыхание учащается в такт нарастающему сердцебиению. Не хочу своими вопросами портить это утро, но и промолчать я тоже не могу. – Ты ведь не хочешь мне сказать, что все эт… – сглатываю, отрицательно качая головой. – Тебя не интересует бизнес моего мужа. Но тем не менее ты принимаешь наследство и, более того, начинаешь управлять империей, доставшейся тебе от дяди? – я говорю это для себя, только вот смотрю на Романа, раздражаясь от того, что он считает это стечение обстоятельство забавным. – Зачем? Ты хоть понимаешь, куда ввязываешься? Знаешь Князева? Представляешь, насколько он опасен? – Ты меня недооцениваешь, – с каким-то безразличием подытоживает Рома. – Но мне приятно, что ты переживаешь за меня. Из груди вырывается полустон, и я тоже откидываюсь на спинку стула, громко опуская ладони на стол. – Почему ты отказался продать акции Князеву? – немного поколебавшись, с вызовом смотрю на Гаспарова, прекрасно догадываясь о том, что он ответит. Но я будто надеюсь услышать что-то другое. Что-то, что не будет иметь отношение ко мне. – Назови мне причину. – Ты, – не дав мне оправиться от столь емкого ответа, он продолжает: – Теперь моя очередь задавать вопрос, верно? Что насчет тебя, – он делает ленивый жест рукой в мою сторону. – Чем бы тебе хотелось заниматься? – Мне? Господи, я чувствую себя Маугли. – Тебе, Тами. – И снова эта нежность в голосе, которой невозможно противостоять. – Как насчет живописи? Ты хотела бы продолжить обучение? Какого, черт возьми, хрена?! – Откуда… – сглатываю, мысленно делая шаг назад, чтобы сбежать. Но тут же беру себя в руки. В конце концов, я не маленькая девочка и в моем случае истерика сделает меня глупой. Хотя именно так я сейчас предпочла бы ощущать себя. – Ты что, следил за мной? – Думаю, мне не стоит отвечать на все твои вопросы, Льдинка. Давай поступим следующим образом, – Рома поднимается с места. – Насчет образования я улажу вопрос немного позже, когда мы с твоим мужем достигнем консенсуса по одной проблеме. А пока, – он достает из кармана платиновую карту и, подойдя ближе, кладет на стол рядом с моей ладонью. – В средствах ты не ограничена. Можешь купить все, что тебе нужно для комфортного проживания в этом доме. Моя челюсть практически бьется о стеклянную столешницу, прежде чем Роман склоняется и кладет рядом с картой… мой телефон. Видимо он выпал, когда мы ехали в машине. – Предпочитаешь личного водителя или просто такси? Нервно облизываю губы, позволяя аромату сандала медленно душить мои легкие и в том числе мозг. Еще несколько долгих секунд смотрю на него, а потом нахожу в себе силы заговорить: – Это что, розыгрыш какой-то? Рома отрицательно качает головой, располагая руки в карманах брюк и распрямляя плечи. Ох уж эти плечи… – То есть, я прямо сейчас могу взять все это, – показываю пальцем на лежащие на столе вещи, – и поехать по магазинам? – Все именно так. Из меня вырывается смешок. Это мистика какая-то, ей-богу. Особенно сложно поверить в происходящее после стольких лет жизни с Князевым, который каждый месяц выделял мне ограниченную сумму, при том, что и за этими тратами следил чересчур скрупулезно для человека, практически купающегося в деньгах. Не знаю, в жадности ли было дело или в контроле… Это две стороны присущей ему крайности. Собственно говоря, поэтому я и была вынуждена уйти из университета. На тот момент наши отношения еще походили на человеческие. Вот только желание Князева закрыть меня в четырех стенах слишком быстро взяло над ним верх. Со временем он даже вышвырнул на помойку все, что было связано с художеством. Андрея раздражала моя тяга к искусству и любовь к рисованию, ведь я могла часами сидеть в своей мастерской, а после возвращаться к нему, измазанная красками. Или, того хуже, иногда угольный карандаш въедался в пальцы настолько, что отмыть его не всегда получалось. Однажды жена коллеги Князева неудачно пошутила на тему моих испачканных пальцев, пристыдив за грязь под ногтями. Наверное это и стало финальным толчком для моего мужа. Ему нужна была идеальная жена во всем. И он добился этого, лишив меня самого дорого. – А что, если я не вернусь? – Думаю, вернешься. Но, прежде чем уйдешь, съешь, пожалуйста, свой завтрак. – Гаспаров кивает в сторону тарелки и, подмигнув, направляется на выход. – Хорошего дня, Тамилана. Хорошего дня… С минуту я еще сижу неподвижно, шокированная тем, что только что произошло, но в итоге сдаюсь и, запрокинув голову, принимаюсь истерично смеяться, ожидая того, что прямо сейчас кто-то все-таки выйдет и сообщит мне, что меня снимала скрытая камера. Все происходящее кажется каким-то нереальным, странным и необычным. Мои мысли несутся галопом, и я теряюсь в них, но ровно до того момента, пока на столе не начинает вибрировать телефон, на экране которого высвечивается четыре буквы: «Отец».