25-2

«Я куплю себе гитару. И гармошку. И свирель».

С унынием смотрела на листочек. Вот хотела стишок написать и что же? Сидела уже битый час. То у меня свирель рифмовалась с олень, что было весьма приблизительно, то творчество уходило в цитирование Пушкина, преимущественно «Выпьем с горя, где же кружка» — благо почти тот же размер. Вот на этот же ритм матерные частушки сочинялись — просто загляденье. Но я их не записывала, потому как непечатное слово должно оставаться непечатным. И тут же забывала.

Никто не тревожил мой покой, кроме зудящих мыслей. Ну, еще злости. На весь белый свет и его окрестности. И хотя мне все вроде бы объяснили, но сбежать все равно как-то хотелось. И… по поводу времени и высокой моды в Париже. Вот… Матерные частушки на вас на всех. Я не просила, между прочим, меня практически преследовать. Вот так-то!

Я прислушивалась — не проедет ли мимо машина, не услышу ли я голос Олега. Или Маши с мамой, которые вернутся со своей экскурсии, будь она неладна. Хотя, с другой стороны — это хорошо, что они уехали и не видели эпохального сражения на берегу реки Вологды.

Подпрыгнула от звонка в дверь. Открыла, даже не спрашивая. Застыла на пороге, тяжело дыша, не зная, как мне реагировать на него.

Заходи?

Убирайся?

Не отпускай?

Видеть не желаю?

— Олеся.

Я хмуро его рассматривала. Уставший мужчина с мощной фигурой, короткой стрижкой, разбитой мордой. Красава просто. Что с этим счастьем делать — просто ума не приложу. Он замер на лестничной клетке, молча глядя на меня. Так мы и стояли, разглядывая друг друга, как будто в первый раз увиделись. И что-то не понравились друг другу.

— Можно мне войти? — звуки разрезали тишину — и я вздрогнула.

— Зачем ты перечислил деньги Маше? — признаюсь, меня этот вопрос мучил. Потому что если все остальное хоть как-то можно было объяснить, то это.

— Глупость сделал, — скривился он.

Кивнула. Можно было бы поступок охарактеризовать и поточнее, но… ладно, остановимся на глупости. Не будем переходить в более точные, он совершенно матерные характеристики.

— Я был неправ и с телефоном, и с деньгами. Я просто забыл, сколько лет Машке, она же такая серьезная, такая взрослая. Много и хорошо работает. Значит, ее труд должен быть оплачен. Это… ну, закон для меня, если хочешь. Еще… Еще разозлился на тебя, на твое нечеловеческое упрямство. И оформил карту. Когда остыл, понял, что отбирать у ребенка деньги, к тому же честно заработанные — тоже нехорошо.

— А признаться? Просто подойти и сказать — я накосячил, давай разбираться. Думать, что делать.

— Так страшно же, — смущенно улыбнулся он.

— Что? — посмотрела повнимательнее. Вроде не издевается.

— Я вообще учителей с детства… не то, что боюсь. Но опасаюсь.

— Ты дурак, Томбасов.

— Да, — он шагнул ко мне. Обнял и тихо проговорил: — И как меня только угораздило?

— Знаешь что! Забирай самое драгоценное, что у тебя есть. И иди к своим моделям!

Он подхватил меня на руки и сделал шаг к выходу.

— Тьфу. Поставь сейчас же.

— Ладно, не злись.

Он опустил меня и снова отступил:

— Олесь. Прости.

Покачала головой. Вот как просто — прости. Раз бы так — на кнопку нажать. И внутри все перестало корчится. Как было бы хорошо.

— Ты вернешься?

Я внимательно посмотрела ему в глаза. «Да!!!» — кричало что-то внутри, дудя в праздничные деньрожденческие трубочки и размахивая разноцветными флажками. Приплясывая и кувыркаясь через голову. «Не знаю», — обхватив голову, сидел рядом со всем этим здравый смысл, похожий на ослика Иа-Иа.

— Не знаю. Это все… слишком.

Он тяжело вздохнул, сел на ступеньку и тихо проговорил:

— Ну, конечно. Тебе легче поверить в то, что я — чудовище, которое только и мечтает тебя похитить и запереть где-нибудь в подвале для утех плотских, чем поверить в то…

— Томбасоооов. Какие у тебя фантазии, жуть просто.

— Что тогда?

— Мне проще тебя выгнать и, нарыдавшись вволю, убедить себя в том, что этой всей истории не было. Что ты просто воспользовался…

— Не-не-не. Это ты воспользовалась. Пробралась в дом. И воспользовалась. Моей беззащитностью.

— Мды? — я посмотрела на мощную фигуру, вспомнила про службу безопасности и адвоката. — Ты и беззащитность. Смешно.

— Да и ты, знаешь, Олеся, тоже. Более авторитарного человека, не умеющего идти на компромиссы, я еще не встречал.

— Что?!!! — вот это было обидно.

— Именно так. Можно подумать, тебя квартет собирался слушаться. Знаешь, как они бунтовать желали. Ты же их продавила.

— Я с ними договорилась!

— Так договорись со мной!

— Чтобы ты нарушал условия?!

— Знаете что, Олеся Владимировна, — поднялся он. — Меня во многом можно обвинять. Я и тиран, и монстр, и живу ради денег. И давлю. И не умею отношения выстраивать. Но вот в том, что я не выполнил условия договора…

И я поняла, что он сейчас уйдет.

Шаг.

Пусть идет. Все равно ничего не выйдет.

Второй.

А если?

Третий.

Он коснулся двери.

— Стой, — негромко позвала я. Прошла эти три шага и обняла его каменную напряженную спину. Черт с ними, с моими страхами. Он же тоже боится. Будет бояться вместе.

Он развернулся, склонился надо мной. Я коснулась его губ. Он прижался ко мне, прижал к себе, обрушился совершенно крышесносным поцелуем. И тут же, зашипев, отстранился. Я вспомнила, что у него разбиты губы. Блин.

— Больно, — коснулась его щеки кончиками пальцев — он потянулся за рукой, прижался к ней щекой.

— Больно было, когда ты ушла. А я сам все испортил. — Покачал головой. Покосился на лестничную площадку и спросил: — Так войти можно?

Кивнула. Он подхватил меня на руки — и все смешалось. Даже злость, урча отступила и спряталась. Олег зашел в дом, ногой закрыл дверь.

Я запустила ему руки под рубашку, прижалась губами к мощной шее, чуть прикусила, вдохнула запах, сама просто ошалела, что он тут, рядом, приехал. Он застонал, стянул с меня футболку, с себя рубашку. Мы торопились, как молодежь, сходящие с ума, но отчаянно страшащиеся, чтобы их не застукали.

Одежда стала лишней, мысли — тоже. Остались только мы. Обнаженные, ничего не требующие друг у друга, кроме самих себя, отдающие и забирающие, дышащие рвано, но в такт. Не надо было договариваться, искать компромиссы, холить своих тараканов.

И это было… настолько правильно, что мы и сами удивились. Пришли в себя. Ну что ж. Прихожая устояла, несущие стены — на месте. Уже хорошо.

- Как будем договариваться? — спросил Томбасов, не размыкая объятий.

Рассмеялась. И потащила мужчину на кухню. Он покосился на коньяк и арбуз — и то, и то, к сожалению, были теплыми. Уселся на табуретку и притянул меня на колени. Мы доели арбуз. И допили коньяк. Обнаженные и счастливые. Я внимательно посмотрела на Олега и заявила:

— Для начала. Я запланировала поездку на море.

— Бали? Или что-то экзотичнее?

— Прасковеевка.

— Это, прости господи, где?

— Это там где, между прочим, одна из дач президента на Черном море. Родную страну надо знать.

— Я как-то больше по Карелии и Северу, — признался Томбасов. — Вот к Кавказу равнодушен.

— А мы с дочерью — нет. Так что завтра мы выезжаем в Тверь за машиной, а потом погоним на юг.

Олег скривился:

— А можно меньшей экзотикой обойтись? И меньшей головной болью для Петра Ивановича. И охраны.

— Олег. Я сяду за руль. И поеду в отпуск.

— Олеся. — Он прижал меня к себе. — Пожалуйста. Давай с шофером. И только с ним.

— Ты… — я грустно посмотрела на него. Вот что с ним договариваться. Любовью заниматься упоительно — и спорить бессмысленно. А вот все остальное.

— Понимаешь…

Тут я поняла, что его пробрала дрожь. Хотела подняться, чтобы принести ему одежду из прихожей. Или одеяло, но он не отпустил. Прижал к себе так

— Я просто не переживу такого еще раз. Не смогу. Просто не стану. Мы жили на два города. Она — в Москве, возилась со своими певцами. Я — в то в Питере, то по Северо-Западу, там основные интересы. И мы мотались бесконечно по дороге. Зимой, летом — не важно. Она заснула за рулем. Олеся. Пожалуйста. Не надо.

И тут я поняла, о чем он. Обняла его:

— Твои предложения.

— Остров. Или…

— Неделя высокой моды в Париже, — вспомнила я Самуила Абрамовича.

— А что плохого-то?

— Ничего. Но, во-первых, у меня нет загранпаспорта.

Он взглянул на меня как неискушенный турист, в первый раз увидевший в Париже Эйфелеву башню.

— Да-да. Представь себе. А во-вторых, я хочу в заповедник пицундской сосны.

— Зачем.

— Надышаться. Дойти до скалы «Парус», залезть на склон и обняться с моей самой любимой сосной.

— Охо-хо. Ладно. Я к тебе смогу вырваться на пару дней, не больше. — тяжко вздохнул Олег. — Дом забронирую сам.

— Договорились.

Тут мысли его — да и руки вместе с остальными частями тела приняли совершенно непристойное направление. И главное, настолько притягательно, настолько соблазнительно, что я просто запылала в его руках.

— Олеся! — прошептал он.

И тут, словно в ответ, под окном грянуло дружное:

— Олеся! Олеся! Олесяяяяяя!!!

— Убью, — зарычал Томбасов.

— Не думай даже, — возмутилась я. — Это мой квартет.

— Я тебя уволил.

— Олег Викторович!

— Я не твой работодатель. И у нас не служебный роман.

— Да ты что? — я скатилась с его колен и стала судорожно искать одежду, подгоняемая хорошим пением а капелла под окном. — А какой?

— Я еще не понял. Но очень серьезный.

— Угу. — Я натянула джинсы и футболку, посмотрела на Олега. — Томбасоооов!

— А?

Я подняла брюки и кинула в него:7d423c

— Оденься.

— Хорошо. — Он не торопясь отправился в прихожую, недовольно покачивая головой. Потом какая-то идея пришла ему в голову, он коварно улыбнулся. — Может, ты откроешь окошко и пообщаешься с народом?

Народ тем временем, старался. Я дождалась последнего припева. Ну, и заодно одетого Томбасова. А говорят, женщины капуши! И наконец распахнула окно.

— Олесяяяяяяяяяя!!!

Радостно закончил пение квартет «Крещендо». Раздались бурные аплодисменты наших бабушек, что, как один высыпали во двор.

— Добрый вечер! — радостно поприветствовал нас всех Артур, вспомнив, что концерты обычно ведет он. Бабушки ответили ему одобрительно.

— Добрый, — протянула я. Не сказать, чтобы довольно. — А можно было… вот без этого шапито, а?

В ответ эти клоуны затянули про Вологду-гду… Вот правильно меня Олег уволил, ну их, этих принцев цирка. Народ разразился бурными овациями. Поубиваю всех.

Я сообщила об этом солистам, как только они замолчали.

— Олесь, ну что ты злишься, — возмутилась наша вечно недовольная соседка сверху, сейчас же она была с совершенно счастливой улыбкой. — Поют мальчики замечательно.

— Хорошо! — поддержали ее остальные жители нашего дома. Кто-то проворчал про то, что всяко лучше, чем скандал из нашей квартиры слушать.

— Пусть поют! Просим!

Все посмотрели на Льва, тот дал отмашку. И…

— Кружит земля, как в детстве карусееель…

Ребята перестали прикалываться. И запели серьезно:

— Сотни лет и день, и ночь вращается

Карусель Земля.

Сотни лет все ветры возвращаются

На круги своя…

Вот магия все-таки есть. По крайней мере, в этих голосах, что уносили вдаль, она точно была. Она окутывала наши желтые старые двухэтажки, дворик с палисадниками, звала куда-то в счастье, заставляя верить, что оно есть.

Я замерла. Весь двор, что высыпал послушать этих четверых, замер. Как и Томбасов у меня за спиной.

— Олеся, возвращайся, а! — воскликнули они хором, как только допели.

— Олеся, — поддержал их весь двор, который был совершенно не в курсе, ни кто это, ни что им по большому счету от меня надо. — Вернись!

Я только молчала. Надо было просто позвать их в квартиру, сказать, что вот так, песнями и шоу, эти вопросы не решаются. Но я стояла, вытирала слезы и только кивала. Конечно, вернусь. Как можно иначе.