Глава 45

…спящий, Диттер выглядел почти мило.Подушку обнял, подмял под себя, будто опасаясь, что некто неизвестный и коварный стащит этакое сокровище у бедного инквизитора. Одеяло же на пол отправил.Нос морщит.Губами шевелит… пузыри не пускает, все радость. Я присела на край кровати и, вытащив торчащее из подушки перо, пощекотала нос.

- Что… - проснулся Диттер мгновенно.

И на пол скатился.С подушкой.И…

- Я ведь и убить могу, - проворчал он, поднимаясь. А подушку так и не выпустил… кстати, спать нагишом – это да… в этом что-то да есть…

- Розы не люблю, – сказала я. - Особенно белые. И лилии терпеть не могу.

- Это к чему?

- Если упокоишь, принеси на могилку фрезии.

- Запомню.

- Лучше запиши.

Он, осознав, что пребывает в виде не самом подобающем для бесед, присел и потянулся за одеялом. А я ухватила за другой конец.

- Могу я… - после сна голос был хрипловатым, низким. - Узнать… что тебе… понадобилось в столь… раннее время?

Подушку сменило одеяло.На инквизитора в одеяле смотреть было не так интересно, и я потянулась, легла на кровать.

- Тебя, - мурлыкнула.

Обычно, мужчины как-то смущались.И этот слегка покраснел.Но выдержал взгляд.

- Зачем?

- Не знаю… - я провела коготком по кровати. - Может, просто так… а может… насиловать пришла?

- Только то?

И бровку этак приподнял, насмешливо.

- А мало?

- Это смотря как насиловать собираешься, с фантазией или без…

- А как надо?

Вообще-то я письмецо принесла, но оно обождет. Вон сколько лет пролежало, и еще полежит, никуда не денется. А тут на меня смотрят так, что в жар бросает,и шепчут громко:

- С фантазией, разумеется… насилие без фантазии – это скучно. От трех до пяти…

- Чего?

Диттер наклонился.

- Лет каторги, – также шепотом произнес он. - Это если я не при исполнении…

- А с фантазией?

С одеялом он расставаться не спешил.

- Это смотря какая фантазия… бывает годик-другой сверху накинут, а бывает, что и до костра нафантазировать можно.

Ага.Запомню.Просто на всякий случай.

- Скучный ты человек, - сказала я, протягивая письмецо. – К тебе с интересным предложением…

- Так все-таки предложением?

- С намеком, – я поерзала, устраиваясь поудобнее. А что,теплая, лежать приятно. - Откровенным… а ты про костер. Нехорошо.

- Больше не буду.

Письмо он взял и отложил – о диво дивное – в сторонку.Вышел.Вернулся уже одетым, вернее, скорее одетым, чем раздетым. И главное, очередной уродливого вида костюм. Прямо так и хочется разодрать на клочки это бурое уныние… правда, сдерживаюсь, а то мало ли, сколько за костюм дадут.На каторгу за порчу чужого имущества я попасть не хочу.

- Извини, – сказал Диттер, присаживаясь рядом. И пуговичку крохотную на рукаве застегнул. – Я не хотел тебя обидеть.

- И не обидел.

Наверное.Разве что самую малость и… я взрослая, я умею справляться с обидами, и даже яду в кофий не плесну.

- Я чувствую, - он взялся за вторую пуговицу. Кто додумался до мужских рубашек с пуговицами на рукавах? Вот этого человека на костер отправить надо. Как же тихое благородство строгих запонок?Диттеру бы пошли.

- Это ничего не значит.

- Возможно. Или нет, – пуговица ускользала. И я вздохнула:

- Давай помогу… в знак прощения. А что до остального,то успокойся. Я прекрасно понимаю, что не совсем жива и… это многое меняет.

Молчит, паразит.А ведь предлог такой удобный… и ведь действительно, я мертва. Слегка прохладна. И пусть похожа на живых, но сути это не меняет. И что теперь? Ограничить круг земных удовольствий клубникой со взбитыми сливками? Или искать извращенца… только где их ищут? Еще вариант купить любовника из молодых да голодных, готовых на многое за относительно небольшую сумму. Только… как-то все это…

Мерзко?Отвратительно?Вполне в духе моего проклятого рода, но это же не значит, что я должна… ничего не значит. Пуговицу вот застегну, воротничок поправлю. И улыбнусь пошире.Поклыкастей.

- Не так уж и многое, - Диттер осторожно провел пальцами по моей щеке. - Ты более живая, чем многие и…

Тогда в чем, мать его, дело?В той несчастной безголовой ведьме, которая самоубилась, закрепив проклятье крови? Нет, я понимала, что он к ней неравнодушен был, но, простите, в любовь на века не слишком верю. И… не мое дело. Я – Вирхдаммтервег, а мы гордые люди.Дважды в чужую постель не полезем.Пусть и теплую.

- Я не смогу просто так, чтобы легко и без обязательств. Понимаешь?

Понимаю.Я мужчин подобного типа в прошлой жизни, которая настоящая жизнь была,избегала всеми силами. Уж больно занудны они в своем постоянстве, и смешны, как мне казалось. Теперь… нет,те по-прежнему занудны. И все так же смешны в стремлении соответствовать идеалам общественного мнения, а этот… этот другой.Мой.Личный. Даже если он пока не согласен.

- Это первое. А второе, – он вздохнул и отстранился. – Ты уверена, что это не эликсир твоей сестры?

Что?Какой к богам всем… или… а если и вправду? Я ведь раньше выбрала бы Вильгельма, яркого и слегка ядовитого, так с какой это радости…или плевать?

- Плевать, – я решила вслух.

…мы, Вирхдаммтервег, конечно, гордые, но ещё и настойчивые. И кажется, Диттер что-то такое понял, если отстранился и встал. За письмецо взялся…Ничего.Я подожду. И пока дочитает. И вообще… правда, не слишком долго. Времени у нас не особо осталось. Если, конечно…мысль была в достаточной степени безумна, чтобы хорошенько ее обдумать.

Завтрак проходил весело.Я пила кофе.Диттер жевал черный хлеб, который щедро намазал маслом и возложил поверх розовую пластинку ветчины. Оглядевшись, он увидел соусницу и подвинул к себе. Плюхнул ложку острого томатного соуса, накрыл ещё одной пластинкой ветчины…остывала овсянка.А Вильгельм бегал вокруг стола.Как бегал. Очень быстро ходил, нелепо подпрыгивая на каждом третьем шаге,и полы полосатого халата развевались, позволяя разглядеть и серые подштанники,и серую же форменную рубашку, которая пропиталась потом и прилипла к тощему телу инквизитора.

- Это… это уму непостижимо! – воскликнул он, пнув стул.

Стул был тяжелым,из дуба сделанным, а потому к пинку отнесся преравнодушно. И Вильгельма это, кажется, разозлило пуще прежнего. Во всяком случае шаги он ускорил, а описав очередной круг по столовой, - даже Монк отложил надкушенную булочку, наблюдая за метаниями старшего дознавателя, – остановился у стены. С гербом.Плюнул под ноги.

- Невероятно… чтобы здесь… сейчас… с попустительства короны и такое…

- Я бы сказала, что не с попустительства, - заметила я.

Булочки с корицей сегодня были на диво хороши. Что-то наша кухарка добавляет в тесто, отчего делается оно легким и воздушным?

- …, – от души произнес Вильгельм.

- А при полной поддержке, - и в начинке помимо корицы ощущается легкая кислинка.

Лимонный сок?Я эту женщину время от времени проверяю, просто вот не верится, что человек обыкновенный, всецело лишенный магических способностей, может создать что-то этакое.Вильгельм снова выругался, но уже без прежнего энтузиазма.И опять.И сел на пол.

- А ведь они знали, - сказал он тихо.

- Кто?

- Магистр, - Диттер впился в сотворенный им бутерброд. – Он точно знал. Возможно, пара-тройка суб-кардиналов из числа доверенных.

Понятно.Кризис принятия истинной сути власти.

- Знали и…

- И сочли выгодным, - соус вытекал,и Диттер ловил его пальцами. - Если бы задумка удалась… многое можно было бы изменить и в Церкви.

О да… забрать дар у тех, кому он не нужен, возможно, щедро одарив, а может, воззвав к совести и душе. Избавить людей, подобных Гертруде, от бремени темной силы, даже если сами люди не против подобного бремени,то всегда есть кто-то, кто лучше знает, как им жить, и волей закона имеет право распоряжаться…Усилить позиции Церкви.И даже не столько в Империи, которая, хоть велика, но отнюдь не безгранична, а вот Церковь, та границами государства не связана. И окажись в ее распоряжении инструмент столь полезный, она нашла бы, как использовать его с наибольшей выгодой.

Похоже, что-то подобное пришло в голову Вильгельма, если он вдруг поник.Плечи опустились.Даже потянуло подойти и погладить.

- В отставку подам, – сказал Вильгельм. – Я… многое готов принять, но… не такое… они всегда говорили, что мы стоим на страже закона… что только мы и способны сдержать амбиции магов…

- А наши сдерживать уже некому, - произнес Диттер и икнул.

А Монк ничего не сказал.Прикрыл глаза и потянулся за булочкой. Для него, верно, новость и не была новостью, но… мог бы утешить мальчика, право слово. Мучается же.

- Кстати, как думаешь, – я решила отвлечь бедолагу от мыслей грустных и бесполезных. А то ведь взбредет ему в голову глупость какая, к примеру, начальство любимое обвинить… или, еще хуже, газетчикам открыться… - Почему вас только трое?

- Что?

Вильгельм моргнул.Знаю я таких, сколь сильные эмоции он ни испытывает, но долго гореть не способен. А значит, надо лишь перевести его гнев праведный в иное, более продуктивное русло.

- Вас, - повторилась я, – здесь лишь трое… а между тем целый дом мертвецов. Подвал, костями забитый… явно не случайный. Убийства и секта… а инквизиторов трое. Один – недоучка. Второй еле дышит. А третий въедливый, но с характером поганым…

Вильгельм все же вернулся к овсянке, ковырнул и сунул в рот.

- Думаешь, уберут?

- Почти уверена, – сказала я. - Если вы в процессе не преставитесь.

Как ни странно, но к новости этой он отнесся не в пример спокойней, нежели к маминому письмецу. А на него чары кинул и сложные, пусть лист и без того заговорен, но с чарами оно надежней будет.

- И к слову, - я не любила говорить вещи очевидные, но… - У них ведь получилось силу передать.

…а в подобные совпадения я не верю.Значит, эксперимент был продолжен и… я знаю, кому задавать вопросы.

Разлюбезный дядюшка мой обретался в доходном доме весьма приличного уровня. Построенный на Третьей линии, – первых двух в городе не было, но наличие этой самой третьей мало кого смущало, - он радовал глаз солидными формами и неестественной белизною. Она как-то особенно бросалась в глаза в такой мерзкий день, как сегодня.Приятной наружности консьерж осведомился, куда мы направляемся, оценив при том и мою соболью шубку,и костюм Вильгельма, и тросточку Диттера.Поклонился.Проводил до лифта и передал на руки мальчику в красной форме, чрезвычайно гордому ролью своей. Поднимались мы долго. Лифт скрипел, покачивался, а я раздумывала, придется ли дядюшке пальцы ломать или так договоримся?

Вот ведь… а я уже его в наследники записала.И как быть?Открыли нам сразу. И дядя махнул рукой, мол, проходите.Свежо.И уныло.Пусть мебель дорогая, качественная, а на полу ковер положили тоже не из дешевых, но все одно уныло. Ощущение, что комнаты нежилые. Уж больно все… правильно? Упорядочено? Безлико. Темные портьеры,темное окно. Стол у окна единственным островком жизни в застывшем этом порядке. Груда бумаг, переполненная мусорная корзина.

- Чем обязан? – дядюшка поднял бумажный ком и попытался пристроить в корзину.

- Этим, – я протянула матушкино письмо. – Вопросы возникли, но ты, как понимаю, клятвой связан…

…ибо глупо полагать, что подобные дела вершились исключительно под честное слово.Дядюшка пробежался взглядом по строкам и вздохнул.

- Я их предупреждал, что замять подобное вряд ли выйдет… и участвовать в безумной этой затее не желал.

- Но участвовали? - Вильгельм сунул нос в бумаги, нимало не стесняясь присутствия хозяина. Правда, дядюшка наблюдал за инквизитором снисходительно.

- Клятва роду… я не имел права отказать главе рода. В чем бы то ни было, – а вот это признание далось нелегко. – Мне повезло, что в свое время я был сочтен в достаточной мере бесполезным, чтобы меня вообще отпустили из дому… присаживайтесь. Чувствуйте себя как дома.

И показалось, произнес он это с насмешкой.Я смотрела на дядюшку.Да, мы особо не были близки. Скажу больше, мы и знакомы-то были весьма поверхностно. Я ему не нравилась, я остро ощущала это,и не имела особого желания продолжать знакомство. Он в свою очередь любезно не искал встреч.И пожалуй, это делало нас обоих счастливыми.А на отца он не похож.И на Мортимера. Тот рыхлый, расплывающийся, несмотря на корсеты и ладно скроенные костюмы. Дядюшка Фердинанд высок даже для мужчины. Я ему и до подбородка не достаю. Сухопар. Сложен в целом неплохо, но худоба создает иллюзию некоторой дисгармоничности. Конечности его кажутся чересчур длинными, равно как и шея.

Светлокож.Светловолос. И волосы собирает в короткий неряшливого вида хвост. А вот лицо блеклое. Брови почти не видны, и из-за этого лоб выглядит непомерно высоким.Нос хрящеватый с горбинкой.Γубы узкие.Подбородок сильный, тяжелый.

- Она была слишком впечатлительной… и я говорил, что не стоило ее в это дело втягивать, -- дядюшка уселся в кресло и вытянул длинные свои ноги. Домашние клетчатые тапочки смотрелись весьма мило, хотя и не сочетались по цвету с вельветовым бурым костюмом. - Однако мой отец отличался некоторым упрямством, и полагаю, не желал, чтобы его открытие вышло за пределы семьи. Да и… совет мой, как понимаете, несколько запоздал.

- Вы давали клятву? – уточнил Вильгeльм шмыгнул носом.

- Давал, – дядюшка слегка наклонил голову. – Вы понимаете, что проект подобного уровня… не мог бы состояться без клятвы.

- Но вы теперь говорите?

- Не о сути проекта… скажем так, клятвы в структуре своей имеют жесткие рамки, однако определяются они прежде всего внутренним отношением присягнувшего, - палец дяди коснулся головы. - Мы сами решаем, как далеко распространяется запрет. И это оставляет некоторое пространство для маневра… при должном умении.

Я восхитилась.Всегда импонировала мужчинам умным, кто ж знал, что дядюшка, к которому в семье относились снисходительно – мол, не сидится чудаку в родной империи, – тоже относится к ним?

- Если бы вы спросили о конкретных вещах… скажем, об этапах… или о сути ритуалах, структуре… частей, - он слегка поморщился и, вытащив из кармана платок, прижал к носу. – Я бы не смог ответить. А вот наши отношения с Франсин… вы знаете, что ее бабка была островитянкой?

- Нет.

Я как-то даже не задумывалась, откуда была моя мама… и это тоже странно. Была тетушка Нинелия. А кроме нее? Куда подевалась их с мамой родители? Или другие родственники? И почему, собственно говоря, я только сейчас задалась этим вопросом?

- Дед был неплохим специалистом, - хмыкнул дядюшка, пряча платок в кулаке. Но кровь я почуяла. Дрогнули ноздри и… - Дорогая, возьмите себя в руки. Поверьте, кровь моя изрядно испорчена не самым праведным образом жизни…

- Как-нибудь переживу.

- …и вовсе не годится пить из родственников, - наставительно произнес дядюшка. А я ответила:

- Вы это им скажите.

И мы улыбнулись друг другу. Еще подумала, что, крайне надеюсь, это не он убивает. А Диттер закашлялся, за что и получил кулаком по спине. Вильгельм, похоже, всегда был готов прийти на помощь другу.

- Что ж… если говорить… о том, о чем я могу говорить…

- Когда ты узнал, кто лишил тебя силы?

Этот вопрос заставил его нахмурится.Вздохнуть.И ответить:

- Мне было четырнадцать. И да… я всегда отличался непомерным любопытством. Наставники хвалили меня за живой ум, но я прекрасно осознавал: в нашей семье быть умным недостаточно.

Дядюшка тарабанил пальцами по подлокотнику, а я не торопила. Я понимала, насколько неприятен ему наш разговор. А ещё искала повод задать один вопрос.Важный вопрос.Очень важный и не слишком относящийся к делу.

- Я прекрасно помню, как заболел. Сначала решили, что это из-за воды, набегался, выпил холодной, вот и слег. Был жар. Слабость. Кости ломило. Я тогда кричал от боли,и мне давали морфий, но он не помогал. Не уверен, что длилось это долго… то есть, мне казалось, да и сейчас кажется, будто прошла вечность, но после все уверяли, будто горячка длилась сутки. Всего сутки и… сила ушла.

Он покусал губы.Скрестил руки на груди.

- Извини, дорогая племянница… мне, пожалуй, следовало бы побеседовать с тобой раньше, тогда бы ты осталась жива. Но… ты слишком похожа на нее.

- На маму?

- На фрау Агну… называть ее матушкой я и раньше не мог. Не знаю, почему… просто не мог и все.

Я похожа на бабку?Да, что-то такое говорили, но… на отца больше, а мама… она была хрупкой и воздушной,только это я и запомнила, а мелочи, вроде черт лица и… пускай. Какая разница, на кого я похожа?

- Мне казалось, что ты-то точно не причастна к делам прошлым, а потому и втягивать тебя в эту грязь не стоит, когда же ты умерла, предпринимать что-то было поздно.

- Но ты предпринял.

- То, что мог… - дядюшка развел руками. - Все-таки твоя мать оказалась права, когда просила у Нее защиты для тебя…

- Сначала.

Я имела право требовать. Я… наверное, имела право что-то требовать от человека, которого моя бабка изуродовала,и не только она. Что-то погост семейных тайн становится слишком уж большим.

- Сначала… итак, я лишился силы, а с ней и любви отца, которому нужны были наследники, но не такие, как я или Мортимер. Я страдал. И не только потому, что сила ушла, хотя это… тяжело.

Он не стал описывать.А мы не стали спрашивать. Я просто посочувствовала. Про себя, ибо сочувствие вслух ему нужно не было.

- Твой отец, который еще вчера умирал, вдруг исцелился, и дар ему вернулся… слуги зашептались, что это неспроста… фрау Агна посещала храм,и вот такие чудеса… стало быть к просьбе снизошли. О да, она велела слугам молчать, но что приказ против человеческого стремления к сплетням. И если сперва я не слишком обращал на них внимание, пытаясь как-то приспособиться к новой для себя жизни, то позже… несколько лет, как в тумане… я продолжал учиться, надеясь, что однажды проснусь и обнаружу, что моя сила вновь со мной. Я старался. Я был лучшим… лучше брата, который вдруг превратился из ещё одной неудачи рода в наследника и любимца. А я… я стал чем-то, что мешало. Отец, глядя на меня, кривился. Мать… женщина, которую я считал матерью, и вовсе меня не замечала. Мне было двенадцать, когда меня отослали в школу. Хорошую. Очень дорогую. Ведь род Вирхдаммтервег всегда выбирает только лучшее.

В это высказывании мне послышались знакомые ноты.Да, дед так говорил.Про род и про лучшее… и да,из трех детей он выбрал одаренного. А из меня с сестрой ту, которая родилась в браке…

- Там, как ни странно, я пришел в себя. Не скажу, что резко приспособился, обзавелся друзьями… скорее напротив. Я был нелюдим и не слишком приятен в общении. Время было непростое. Там либо медленно сходишь с ума от одиночества, либо находишь себе дело по сердцу. Меня увлекла математика, а в приложении к магии… почему-то никто никогда не рассматривал магию с точки зрения математических моделей.

Я на всякий случай кивнула, поскольку звучало это солидно и умно.

- Моим родным писали о моих успехах. Им отправляли грамоты и награды, но уже тогда я начал понимать, что, сколько б их ни было, я все равно останусь вторым сортом… умный, но лишенный силы. Мне было пятнадцать, когда мне позволили вернуться на каникулы. Точнее, дед настоял на моем возвращении… и наивно с моей стороны было полагать, будто дело в моих успехах.

Пауза.И я разглядываю собственные ногти. Потемнели. Стали плотнее… и камень неплохо пробивают.

- Он хотел, чтобы я принес клятву верности наследнику. Такой вот обычай… младшие сыновья… или не младшие, но просто те, кого сочли недостаточно сильными, чтобы наделить правом наследования, приносили клятву служить роду верой и правдой. Дед красиво говорил о моем долге, о том, что моему брату понадобятся мой ум и сила… убеждать он умел. А заодно добавил, что, откажись я от рода, и он откажется от меня.

- И ты согласился?

Дядюшка потер подбородок.

- Мне было пятнадцать. И меня, говоря по правде,изрядно напугала перспектива остаться одному… на улице…

А ведь с них бы сталось…интересно, дядюшка Мортимер клятву тоже приносил? И если так,то каким образом она согласуется с попытками избавиться от меня?

- Как оказалось, все было несколько сложнее… не служение, а в ряде случаев – полное и безоговорочное подчинение. И ряд запретов. К примеру, запрет жениться.

- Что?!

- Твой дед полагал, что я слишком юн и неопытен, а потому легко могу попасть в брачные сети. Там, глядишь, дети появятся, которые вполне способны унаследовать мой дар. А это создало бы прецедент и некоторые сложности… нет, мне было сказано, что, когда я стану старше запрет снимут…

- Но не сняли?

- Ты была девочкой, а Франсин не могла больше иметь детей. И родись у меня мальчик…

- Случился бы прецедент.

- Именно.

- Я могу снять этот запрет? - я поднялась, чувствуя, как закипает раздражение.

- Полагаю, да.

- И что именно нужно сделать?

Дядюшка задумался ненадолго.

- Отец просто озвучил приказ…

- Отлично, - я закрыла глаза, пытаясь справиться с гневом. Нет, разумом я понимала многое, но… это неправильно. Она, та, которая пляшет над миром, превыше всего ценит свободу. Так как моя семья могла поступить подобным образом?

Знала ли я вообще свою семью?

- В таком случае, я отменяю этот запрет, – я подумала и добавила. - Я хочу, чтобы вы нашли подходящую женщину. Сделали ей предложение и пару-тройку детей. А еще я хочу, чтобы вы рассмотрели возможность принять титул.А глаз-то дядюшкин дернулся.От счастья, не иначе.

- Мне он не нужен.

- Это только титул… на состояние не слишком рассчитывайте, разве что на пару-тройку фабрик, но они устарели и отчаянно нуждаются в переоборудовании, хотя доход приносят неплохой. Еще по майоратному праву вам положен дом, но полагаю, мы с вами договоримся миром…Радость на дядюшкином лице была какой-то… нерадостной, напротив, примерещилась мне во взгляде тоска смертная. Ничего, это по первости, а там привыкнет, втянется… лет этак через пять-десять и удовольствие от дела получать начнет.Я же получаю.Вильгельм закашлялся и сиплым голосом произнес:

- А давайте все-таки к делам нашим перейдем… скорбным.

И дядюшка вздохнул.Встал.Заговорил.