Глава 32

За окном глубокий вечер, и воздух неподвижен, будто замер в ожидании беды. После вчерашнего столкновения с Адамом, заставшим меня за слежкой за Эйко, я всё же оказываюсь в его комнате.

Златовласка минувшей ночью благополучно вернулась в комнату и легла спать. Все сегодняшние занятия прошли на удивление спокойно — все словно смирились с новыми новостями, адаптировались к ним, успокоились.

Но это иллюзия спокойствия. Остался едва слышный шёпот, приправленный косыми взглядами друг на друга, подозревающими в вампиризме.

— Ты когда-нибудь была донором? — спрашивает Адам, извлекая из холодильника коробку «томатного сока».

— Нет, — отвечаю.

— Жаль. Значит у меня нет никакого шанса вообразить, что хотя бы однажды я уже пробовал тебя.

В комнате Дикого царит полумрак, и лишь тусклый свет ночника выхватывает из тени прозрачный стакан, стоящий на деревянной поверхности стола.

Я сижу напротив, чуть откинувшись на спинку стула. Мой взгляд прикован к коробке «сока» в его руке — чёрной, с изображением сочного красного томата. Слишком густо струится жидкость, слишком медленно она капает по внутренней стенке стакана.

Так и должен литься сок под названием «Юкон», каждая капля которого, как удар по моим нервам.

— Томатный сок — говорит Адам вслух, но голос звучит слишком спокойно, почти насмешливо.

Мы оба знаем: это не сок. Цвет — насыщенный бордовый, с глубоким отливом. Он льётся из горлышка коробки так медленно, будто время замедлилось специально для этого момента. Жидкость стекает по внутренней стороне стакана, оставляя тонкий алый след и распространяя в воздухе запах железа.

Адам не спешит. Держит коробку одной рукой, чуть наклонив её, будто наливает вино на церемонии. Его пальцы изящные и длинные, а глаза совсем тёмные, когда он поднимает стакан.

— За тебя, — говорит тихо, почти шёпотом. — За твою выдержку.

И салютует мне. Не улыбаясь. Слишком серьёзно. Но я знаю, что эту серьёзность он изображает намеренно, потому что на самом деле иронизирует и смеётся надо мной.

Я смотрю, как он подносит стакан к губам, как его веки опускаются на мгновение, чтобы ничего не отвлекало от наслаждения запахом. Как он делает один медленный глоток, затем второй, третий...

— Вкусно, — говорит Дикий, ставя опустошённый стакан на стол. — Особенно когда ты смотришь.

— Почему я должна на это смотреть? — поджимаю губы.

— Ты прошла проверку, — говорит он. — Но самое интересное — впереди.

— Проверка? — фыркаю, начиная раздражаться. — Прекращай этот цирк, Адам.

— Теперь ты действительно готова к тому, чтобы задавать вопросы, — пожимает плечами.

— Кровь в коробках названа именем твоего отца.

— Да, и?

— Каково это: каждый день питаться плодами работы близкого человека, которого ты потерял?

— Не очень.

Он подходит ко мне так близко, что я вынуждена встать со стула, потому что то, как Адам возвышается надо мной, похоже на ловушку. Словно я зверёк, загнанный в угол, зажатый со всех сторон.

И всё равно берёт в плен: он кладёт руки мне на плечи и разворачивает меня к себе спиной. Я — послушная марионетка, но в то же время жадно впитываю ощущение тяжести его ладоней.

— Хочешь понять, как это было? — шепчет он мне в ухо, его голос тёплый, но с ноткой стали. — Хочешь покажу, как меня схватили? Как я почувствовал клыки в своей шее?

Слова замирают у меня в горле.

Адам прижимает меня к себе — не грубо, но с силой, которой невозможно сопротивляться. Я чувствую его дыхание на чувствительной коже, а после и лёгкое касание губ.

— Что ты... — возвращаю себе дар речи, но тут же замираю.

Острые кончики его клыков скользят по моей шее, задевая пульс. Не прокусывая. Почти.

Воздух застревает в лёгких. Сердце стучит, как барабан.

— Отпусти, — говорю тихо. — Это не смешно.

— Я и не смеюсь, — отвечает он, не отстраняясь от моей шеи. — Я показываю. Это было вот так. Темно. Ни звука. Ни предупреждения. Только боль. И обжигающая жажда. И понимание, что ты больше не человек.

Я поворачиваю голову, насколько позволяет его хватка. И вижу, как синие глаза Адама сверкают от сдерживаемого веселья.

— Почему Изидор?

— Ты снова о своих баранах? — вздыхает наигранно драматично, но отпускает меня.

— Ты говорил, что твой отец был одним из тех, кто продвинул в Совете по делам разных форм жизни запрет на бездумное истребление вампиров. Из-за тебя, потому что ты стал вампиром. Два года назад Юкон Лист организовал открытие центров добровольного донорства крови, но год назад его обнаружили убитым. Как и моих родителей. Почему ты считаешь, что виноват твой дед? Ведь официально Изидор Лист мёртв к тому времени уже как полгода — именно поэтому?

— Я ведь просил тебя не лезть в это, — грозно хмурит брови.

— Ты обещал ответить на мои вопросы, если я приду.

— Разве? Кажется, не о таких вопросах шла речь. Ты спрашивала о Гессие.

— И что же с Гессием?

— Из него такой же вампир, как из меня принцесса. Ничего твоей Златовласке не грозит, хотя их прогулки по ночному двору Академии это не лучшая идея. Так ведь и застукать могут в неудобный момент, — подмигивает.

— Как же у меня не будет подозрений, если ты такой молчун!

— Я защищаю тебя, а это главное.

— От кого?

— От плохих парней вроде Дастина. Он оказался туповат, конечно, но уроков я могу преподнести столько, сколько потребуется.

Мой взгляд невольно опускается на костяшки пальцев Адама, которые заживали после вчерашней ночи дольше всего. Сейчас на его теле нет ни следа от былых повреждений, но то, что я увидела вчера... Это результат «разговора» с Дастином?

— Просто поверь, что тебе не о чём переживать, — продолжает он. — Если что-то будет угрожать тебе, я всё решу. Не шатайся ночами по двору, и уж тем более не показывай любопытства. Сделайся невидимкой, стань моей тенью, и тогда всё будет хорошо.

— А если не буду твоей тенью?

— Хочешь пойти против моих слов? — вскидывает бровь.

— Что ты мне сделаешь за это? — с вызовом задираю подбородок вверх.

Меня неимоверно злит, что Адам так красив и притягателен для меня. Меня позорно влечёт к нему, и я вновь понимаю, что пришла сюда не только ради вопросов. Потому что с каждой минутой, что я провожу здесь, мне всё сложнее не обращать внимание на оголённый участок кожи в вырезе его рубашки и на то, что вся комната пропахла этим гелем для душа, что сводит меня с ума.

Это невыносимо. Дикий буквально только что пил при мне кровь. Намеренно демонстративно, издеваясь над моим влечением. Ведь он всё понимает, всё видит.

А иначе не выглядел бы таким самоуверенным и довольным.

— Накажу, — нахально скалится.

И вдруг он делает резкий шаг вперёд с решимостью того, кто слишком долго сдерживался. А я не успеваю отступить...

Его губы находят мои — не нежно, но и не грубо. Словно он хочет доказать что-то — себе, мне, всему миру. Что он не только кровопийца, что в нём есть и чувство, и страсть, и сама жизнь.

Я сдаюсь сразу: с отчаянной жадностью отвечаю на поцелуй. Ругаю себя всеми возможными словами и всё равно позволяю целовать.

— Ты задолжала мне извинения, Валери, — говорит Адам прямо возле уха, осыпав меня всю мурашками.

Его голос прозвучал так порочно, что мои колени слабеют от волны возбуждения, испугавшей меня, заставшей врасплох.

Руки Адама тем временем скользят по моей спине, впиваются в бёдра, притягивают ближе. Он выше, намного сильнее, и в этом есть что-то первобытное, что заставляет моё сердце биться вдвое быстрее.

Поцелуй становится глубже. Языком он толкается мне в губы, просит доступ, а я снова поддаюсь.

Дикий стонет, и в этом тихом звуке словно боль смешалась с удовольствием. Именно этот звук приводит меня в чувство — вот теперь я испугалась по-настоящему. Себя. Потому что хочу его. Его всего.

Нельзя.

Он вампир.

От вампиров одни беды. За ними всегда тянется кровавый след смертей. Они никогда не станут мирными. Никогда не оставят в покое невинных. Из-за них умирают люди, умирают члены Совета.

И я до сих пор не знаю по какой причине пострадали мои родители, не приложили ли вампиры руку и к этому.

Не мой личный враг целует ли меня сейчас.

— Знаешь, — шепчет Адам проникновенно между поцелуями, — есть какое-то особое удовольствие в том, чтобы видеть, как ты меня хочешь, не смотря на все твои презренные взгляды.

Это последняя капля.

— Куда ты? — растерялся Дикий, когда с отчаянной решимостью отталкиваюсь от его твёрдой груди.

Он не ожидал, что я рванусь из его рук, как и не ожидал того, что я схвачу со стола стакан, из которого он недавно пил.

Я разбиваю его о край — резко и со всей силы. Осколки сыпятся на стол, на пол под наши ноги. Один — острый, как нож, я хватаю в руку.

Прежде чем Адам успевает среагировать, я провожу им по внешней стороне запястья. Появляется тонкая, не глубокая рана, но достаточная для того, чтобы выступила кровь.

Яркая. Ароматная.

Тёплая.

Дикий замер.

Синие глаза вспыхнули сначала голубым, а после красным светом. Не просто потемнели, а взорвались огнём, в центре которого зрачки расширились, как у зверя.

— И что теперь будешь делать? — почти кричу. — Как теперь будешь наказывать за то, что я смею задавать тебе вопросы, которые касаются меня лично?! В моей крови защитный порошок — хватит ли теперь тебе выдержки продолжить меня наказывать? Как тебе такая проверка?

Намеренно и с особой агрессией возвращаю ему слова о проверке и выдержке. Моё дыхание сбивается, а губы дрожат — я сама не ожидала от себя такой сцены.