Глава 16. Эрик

Жизнь не клеилась, как я ни старался. Вернее, я вообще не старался. Был на подъеме, когда преследовал Васильеву, а теперь и к ней стал равнодушен. Какой смысл охотиться на курицу в загоне, никакого драйва и интереса.

Отец по-прежнему пилил, мачеха изображала притворную заботу, Наташка Соколова надоела до зубовного скрежета. Один раз после хорошего бодуна жене удалось затащить меня в постель, вот только ничего не вышло: я отрубился мертвецким сном, а рано утром сбежал.

Работа на фабрике доставляла немного удовольствия только в самом начале, когда душа горела праведной местью и нужно было добиться своих целей. Скучнейшая униформа быстро нагнала тоску.

– Нам обязательно именно этим заниматься? – спрашиваю я помощника, разглядывая очередные бумаги, которые должен подписать.

– Дочерний бизнес, что поделаешь. Работа налажена, холдинг не уделяет ему должного внимания. У вас есть конкретные предложения?

Я исподлобья смотрю на маленького человечка, который стоит напротив стола, и напрягаю пустые мозги: никаких светлых идей не рождается, лишь ворочается тяжелая мысль, с кем бы сегодня провести вечерок без напряга.

– Надо подумать…

– Внедрим, – преувеличенно радостно потирает руки помощник. – Как Борис Сергеевич одобрит, так сразу и внедрим.

– Одобрит? – холодное бешенство просыпается в душе. – Одобрит, говоришь?

– Д-да, – настораживается помощник, чувствуя дрожь в моем голосе.

– Я генеральный директор фабрики. Как скажу, так и будет!

– Н-но…

И вдруг сдуваюсь. Раздражение исчезает. Мне же так лучше. Хочет батя все контролировать, вперед, мешать не стану.

Я стал редко появляться в кабинете, переложил обязанности на заместителей, пользовался корпоративной кредиткой как собственным карманом. Нашлись и те, кто доложил бате, в результате он наслал ревизию, которая выявила огромную недостачу.

– Щенок! – орет отец, вызвав меня к себе в кабинет. – Бездельник! Как я такого трутня вырастил?

– Очень, наверное, старался, – пожимаю плечами я. – А в чем, собственно, дело? Послушнее сына еще поискать надо. По твоему приказу женился, работаю. Ты пальцами щелк, а я уже выполняю.

Замечаю на столе журналы мод, наверняка мачеха разглядывала.

– Посмотри, на кого ты стал похож? – злится отец.

– А что со мной не так?

– Небритый, заросший, мятый…

– Жену плохую ты мне подобрал, не следит за мужем, – равнодушно перебираю журналы.

– Твои заместители говорят, что от тебя по утрам несет перегаром.

– Врут. Сами не умеют работать, а на меня сваливают.

– Эрик! – отец вскакивает со стула и падает обратно.

– Я тридцать лет уже Эрик.

– Ты… ты… – батя хватается за грудь и начинает растирать ее.

В последнее время он делает так часто. Тревога просыпается в душе, я дергаю рукой, один журнал падает на пол и раскрывается на развороте. Бросаю взгляд на фотографию и вздрагиваю: вдруг вижу знакомый белый Мерседес, изображенный на спине джинсовой куртки.

– Батя, погоди, не вопи, – бормочу себе под нос и отключаюсь.

Адреналин поступает в кровь, мозги проясняются, подъем чувствую такой, словно кто-то вылил на меня ведро ледяной воды и взбодрил. Мир сужается до размера журнального листа, остальное исчезает в тумане.

Я смотрю на девушку, выглядывающую из люка машины. Она чертовски похожа на Васильеву, только кажется абсолютно счастливой. Радость жизни горит в ее глазах, прикрытых солнечными очками.

«Розовый мир счастья», – светится внизу рисунка надпись, и мне вдруг так хочется оказаться за рулем той машины, что готов придушить невидимого водителя.

– Бум!

От грохота подпрыгиваю, смотрю на отца – его нет. Бросаюсь к столу.

– Батя! Батя!

Отец лежит на полу. У него закрыты глаза, кожа бледная, а вокруг рта разливается синева. Паника захлестывает сознание. Падаю на колени, прикладываю ухо к груди – слабый стук сердца как бальзам для истерзанных нервов. От облегчения всхлипываю: еще одну смерть, в которой буду виноват, я не переживу.

– Сюда! На помощь! – кричу во все горло.

В кабинет врываются секретарь отца и Санек. Мы поднимаем батю, кладем на диван, вызываем скорую. Она приезжает быстро. Меня оттесняют в сторону. Пока отца на каталке везут к машине, бегу рядом и молю: «Живи, батя! Живи!»

– Вы родственник? – спрашивает медик, когда я пытаюсь забраться в скорую.

– Да, сын. Эрик Метельский. Позвоните в нашу клинику.

– Хорошо, вы поезжайте за нами. В машине будете мешать, если пациенту понадобится реанимация.

Реанимация? Зачем?

Дыхание перехватывает от страха, плотно сжимаю губы и мчусь к машине. Санек уже ждет с работающим мотором. В приемном покое сталкиваюсь с доктором, который не пропускает меня к отцу, вот на этом враче и срываю свое напряжение и злость.

– Уйди с дороги!

Волнение за отца захлестывает сознание. Я толкаю медика, но он не уступает, мы сцепляемся. Если бы не подоспевшие мачеха и жена, не знаю, что бы сделал с этим придурком. Охрана выталкивает меня на улицу. Зимний холод проникает под тонкую футболку и приводит в чувство.

– Эрик Борисович, как вы?

Санек подходит бесшумно и набрасывает на плечи теплую куртку. Я смотрю на него с благодарностью: все эти годы он поддерживает меня, не дает окончательно опуститься в болото.

– Сойдет! Узнай, что за чересчур исполнительный индюк помешал мне увидеть отца.

– Не обращайте внимания, дежурный врач.

Отец пробыл в клинике две недели, и все время рядом с ним крутился этот докторишка. Когда бы я ни приходил к отцу, Матвей Стрельников, так звали этого дятла, торчал в палате. Он лечил отца, развлекал его анекдотами и даже приносил домашнюю еду, сошелся накоротке с мачехой и Наташкой.

Никто и не заметил, как посторонний человек прочно вошел в жизнь моей семьи. Я тихо кипел от злости.

– Слушай ты! – поймал его как-то в коридоре. – Отстань от бати!

– Не могу! Борис Сергеевич – мой пациент.

Врач прищуривает глаза, и в просвет между веками льется такая ненависть, что я теряюсь.

– Батя, зачем тебе этот молодой докторишка? – давлю на отца при встрече. – Любой профессор посчитает за честь лечить тебя.

– Он мне напоминает сына, какого я хотел бы видеть возле себя.

Прикусываю язык, с которого готовы сорваться ядовитые слова, глубоко вздыхаю и считаю про себя: «Раз, два, три». Санек как-то притащил мне технику контроля гнева, вот теперь иногда практикую.

– Ну, не получился у тебя достойный сын, что поделаешь, – говорю спокойно и равнодушно. – Но и этот дятел крутится рядом не по доброте душевной. Наверняка хочет награды и денег.

– Денег у меня много, с хорошим человеком могу поделиться.

Я понимаю, что отец не простит мне сердечный приступ, понимаю, что он хочет задеть, разозлить мня, спровоцировать на скандал, но держусь из последних сил.

– Куда едем, Эрик Борисович? – спрашивает Санек, когда я выхожу из клиники.

Я вдыхаю морозный воздух, он склеивает ноздри, согревается и наполняет легкие живительным кислородом. И опять перед глазами появляется журнал мод, где на спине джинсовой куртки красуется белый мерседес. И девушка выглядывает из люка…

А кто же тогда сидит за рулем?

– Санек, ты помнишь, на камерах был еще грузовик? – спрашиваю помощника.

– Вы о той аварии говорите?

– Конечно, – смотрю на помощника пристально. – Это единственная машина, которую нам не удалось разыскать.

– Вы почему о нем вспомнили? Я давно бросил заниматься этим вопросом.

В его взгляде появляется тревога. Мне помощника даже жаль: только все немного успокоилось и вернулось в прежнее русло, а я опять возвращаюсь к старому.

– Не знаю. Не дает мне покоя одна мысль.

Да, в последнее время я стал все чаще вспоминать Васильеву. В ее взгляде ни во время суда, ни потом, когда я пришел на свидание в СИЗО, я не увидел чувства вины. В нем было все: недоумение, злость, ненависть, жалость, но не раскаяние. Это приводило в ярость, заставляло строить планы мести, ненавидеть ее всем сердцем.

Но со временем острота эмоций притупилась, и на поверхность выползло другое. И именно Димка натолкнул меня на это другое при встрече.

Мы сидели в любимом баре, слушали приятную музыку, потягивали виски. После аварии я оборвал все контакты с приятелями, долго не выходил на связь. Просто не хотелось попусту сотрясать воздух, выплескивать на посторонних свою боль. А еще не хотелось слушать о чужих успехах, когда у самого жизнь не удалась.

Но в этот раз не сумел отвязаться от Димки, он настойчиво добивался встречи, и я согласился. Незаметно разговор вернулся к прошлому, и вдруг приятель внезапно спрашивает:

– И как? Помогли тебе записи с камер? Нашел того, кто убил Леру?

Я замер, даже поперхнулся алкоголем, откашлялся, вытер выступившие слезы.

– Н-нашел. Не хочу говорить об этом.

– Ну, дело хозяйское, – пожимает плечами Димка. – Я думал, что ты уже перегорел.

Я залпом выпиваю остатки виски и толкаю стакан к бармену. Секунду наблюдаю, как он едет по полированному столу, исчезает в широкой ладони, как наполняется золотистой жидкостью, и вдруг срываюсь. Начинаю рассказывать медленно, тщательно подбирая выражения, а потом ускоряюсь, и вот уже чащу скороговоркой, глотая слова и выплевывая в лицо друга детали.

Он не перебивает, задумчиво крутит свой стакан, то, прищурив глаз, заглядывает внутрь, то принюхивается, а то быстро посмотрит на меня и отвернется.

– Странно все это, – вдруг выдает неожиданно, когда я делаю паузу, чтобы передохнуть.

– Ч-что странно? – переспрашиваю, заикаясь.

– А ты уверен, что виновата именно Васильева?

Вопрос ставит меня в тупик. Делаю глоток, морщусь: виски огненной лавой опаляет горло, уже не кажется таким сладким, а музыка приятной.

– А кто еще? Она сама призналась, что была за рулем.

– Но в наш кемпинг приезжают парочки или компании. Не помню случая, чтобы кто-то один снимал домик.

– Но…

Я зависаю с открытым ртом. С глаз будто падает пелена. Впервые появляется мысль, что Васильева не виновата, хотя все обстоятельства указывают на нее.

– Могу узнать, если хочешь, – предлагает Димка и тут же звонит директору кемпинга.

Я превращаюсь в слух. Сознание отказывается верить в то, что я, возможно, совершил ошибку, а в душе уже волной поднимается сомнений.

– Ну? – не выдерживаю от волнения.

– Я был прав. Домик сняли на двоих.

– А на чью фамилию?

– Какой-то Стрельников.

Фамилия буквально выстреливает в голову. Что-то знакомое, но что? Где-то я уже ее слышал. Встряхиваюсь.

– Это ни о чем не говорит. Она могла приехать с парнем, но машину вела сама. Или вообще домик забронировал посторонний человек.

– Странно, все это, – Димка качает стаканом, и я слышу, как кубики льда стучат о стенки. – Если девушка была не одна, почему никто не встал на ее защиту? Почему не было свидетелей?

– Ты меня об этом спрашиваешь? Откуда я знаю? Если бы на территории кемпинга работали камеры…

– А ты интересовался?

Так, зерно сомнений, зароненное в голову, начало прорастать. После отклоненного прошения на УДО я оставил Васильеву в покое, решил в какой-то момент, что хватит. Зато сам перестал спать ночами: она приходила ко мне, смотрела укоризненным взглядом, словно спрашивала: «За что ты со мной так? Чем я заслужила такую судьбу?»

– Это чувство вины, – говорит прямо Санек, когда я делюсь с ним своими кошмарами.

– Ерунда! – не верю я. – Так этой девице и надо! Заслужила!

– Слишком сурово по сравнению с проступком, – не соглашается помощник и еще больше злит меня. – Вы же понимаете, что ваша невеста погибла в результате несчастного случая.

– Заткнись! Убирайся!

Я хватаю его за грудки, но он не отводит взгляда. Тогда я просто выталкиваю помощника из кабинета. Никто не смеет мне указывать, как жить! Но сам кручу в голове информацию, рассматриваю ее со всех сторон, и нет мне покоя.

А теперь еще не шел из головы разворот журнала, уж очень девушка в розовых очках напоминала Васильеву.

– Так как, Санек, сможем мы разыскать грузовик? – повторяю вопрос.

– Даже не знаю. Если сразу не получилось, то сейчас и подавно, – качает головой помощник.

– Надо попробовать.

Но сказать оказалось проще, чем сделать. На поиски ушел целый год, и, когда довольный Санек влетает ко мне в кабинет, чувства радости я не испытываю.

– Рассказывай, – говорю ему, хотя совершенно не желаю услышать ответ.

– Лучше посмотрите сами, – предлагает помощник.

Я напряженно вглядываюсь в экран. Видеорегистратор грузовика не заснял момент аварии. Машины встретились на трассе за несколько километров до этого места, зато хорошо было видно, что в Мерседесе сидело двое. И по очертаниям водитель напоминал мужчину.

Но это было все. Мутная картинка не позволяла разглядеть черты, виднелись два силуэта: мелкий в белом, и крупный в чем-то темном.

– Видите, – показывает Санек, – девушка сидит в пассажирском кресле.

– Это ни о чем не говорит. Их двое, и они могли поменяться местами.

– Верно, но шел дождь. Какой смысл останавливаться, под ливнем перебегать с места на место?

– Тоже верно, – я тер виски, которые раскалывались от боли. – Санек, ничего не понимаю. И зачем Васильевой брать вину на себя?

– Защищает кого-то. Возможно, любимого. Вспомните себя.

Санек был сто раз прав. Если бы с Лерой случилась такая беда, я, не задумываясь, взял бы вину на себя.

– Получается, этот мужик – козел?

– Ну, рано судить. Мы же не знаем всех обстоятельств.

– Но в окружении Васильевой нет ни одного мужика.

– Может, и был. Мы же не интересовались этим вопросом, – тихо отвечает помощник.

– Да, не интересовались, – эхом повторяю я.

– Что делать будем? Мне навести справки? Васильева скоро выходит по УДО.

– УДО? Она подавала еще одно прошение? – новость неприятно режет слух. И как я прощелкал клювом? – Почему я не в курсе?

– Вы не приказывали мне докладывать.

Смотрю долго на помощника, он не отводит взгляда. В голове полная каша, не представляю, куда двигаться дальше. После сердечного приступа отца я старался его не расстраивать, вернулся к жене и на фабрику. Правда, с Наташкой мы почти не разговаривали и, хотя жили теперь в одном доме, не встречались.

– Сообщи мне точную дату освобождения Васильевой, – наконец решаю я.

Надо с ней поговорить. Очень надо. Без угроз, без злости, просто поговорить.

И вот сегодня с раннего утра сижу в машине и разглядываю высокую бетонную ограду с колючей проволокой по верху. Здесь живут люди, запертые от общества за преступления, но мне их совершенно не жаль: оступились, пусть принимают наказание.

Я жду.

Не просто жду, а горю от нетерпения. Хочу своими глазами увидеть Васильеву и наконец узнать от нее всю правду. На стоянке, кроме меня, еще несколько машин, но мне они неинтересны: взгляд прикован к воротам.

Каждый раз, когда слышу скрип раздвигаемых створок, напрягаюсь и прилипаю к лобовому стеклу. И волна разочарования накрывает с головой, если это выходит не она.

Наконец в очередной раз разъезжаются ворота, на пороге показывается она. Ее худенькая фигурка напоминает былинку, которая закачается от любого порыва ветерка. Одежда висит мешком, словно на два размера больше. Длинные волосы убраны в высокий хвост, на лице ни грамма косметики, но бледная кожа будто сияет в лучах солнца.

Васильева делает козырек из ладошки и оглядывается. Я открываю дверь и ступаю на асфальт. Вдруг девушка вспыхивает радостно, вскрикивает и бросается в сторону. Поворачиваюсь за ней и застываю: в нескольких метрах от меня слилась в объятиях парочка.

Мужчина наконец отрывает Васильеву от себя, хватает ее в охапку и кружится с ней, счастливо смеясь. А я стою с распахнутым ртом, пораженный увиденным.

– А этот дятел, что здесь забыл? – срывается с губ.