Глава 77. Один мальчик и две девочки

Ёрдел бился в руках стражи, пытаясь вырваться, земля под ногами тряслась, а другие хаги с воплями разбегались прочь.

– Сестра! Сестра! Помоги мне, помоги!

Помочь? Майяри посмотрела на стоящего рядом Ранхаша, и тот отрицательно мотнул головой.

– Прости, Ёрдел, но нет, – совершенно спокойно, не чувствуя ничего, ответила Майяри и сама, сама набросила на брата силы, придавливая его к земле. – Без тебя будет лучше.

По её знаку к зверем рычащему брату приблизился Виидаш и занёс над его головой дубину, покрытую хаггаресскими знаками…

Майяри распахнула глаза и сразу же зажмурилась, мучительно застонав от пронзившей голову боли. Она десятками клиньев вбилась прямо в лоб и задёргалась даже в шее. Стало так плохо, что девушке на какой-то миг показалось, что она не сможет даже вздохнуть и сейчас умрёт. Странный сон тут же и навсегда стёрся из памяти.

На разрывающийся болью лоб легло что-то мокрое и холодное, и Майяри опять приподняла веки. Перед взором поплыли тёмные пятна, перемежаемые с точками света и белой мутью. Майяри пару раз моргнула и наконец смогла сфокусировать взгляд на утопающем во тьме низком потолке. Сбоку неприятно бил по глазам пляшущий свет, и девушка отвернулась, вновь зажмуриваясь.

– Майяри? – её позвал знакомый обеспокоенный голос, и девушка снова открыла глаза и, к своему глубочайшему изумлению, увидела над собой испуганное личико Лоэзии.

– Лоэзия, ты? – Майяри осторожно пощупала её за подбородок, убеждаясь, что девушка ей не привиделась. – Но откуда…

В голову впервые с момента пробуждения закрался вопрос: а что с ней, собственно, произошло? Майяри помнила соревнования, помнила лекарское крыло. С некоторым трудом припомнила встречу с Виидашем и поездку с его дядями в экипаже. Куда они ехали? И словно в ответ на вопрос глаза обожгло воспоминание горящего ангара.

– Драконы…

– Что? – Лоэзия склонилась ниже, прислушиваясь к её бормотанию.

Последнее, что Майяри удалось вспомнить с точностью, – это вход в задымлённый ангар. Ей ещё казалось, что она начала тушить пожар и нашла тело одного из смотрителей, но уже не была уверена, что эти картины – не плод фантазии. Судя по сводящей с ума боли, её ударили по голове. Или ударило чем-то. Может, с горящей крыши что-то упало? Но почему рядом с ней Лоэзия? Приехала в гости к харену? К бывшему жениху? Ах нет! Лоэзия – девочка с доброй душой и нежным сердцем. Она приехала в гости к ней, Майяри, и застала её в таком плачевном состоянии.

– Ох… я… – Майяри попыталась сесть, но испуганная Лоэзия с неожиданной силой надавила её плечи, заставляя остаться на месте. – Я… прости… в таком состоянии… – девушка бросила вокруг беспомощный взгляд, надеясь увидеть господина Шидая, и замерла. – Где я? – спустя пару десятков секунд наконец спросила она.

Это местечко совсем не было похоже на уютный домик госпожи Пандар. Низкий потолок, неровные стены и крайняя убогость.

– Тебя принёс господин тёмный, – серебристые глаза Лоэзии были полны тревоги. – Это он тебя так?

Тёмный?

Перед внутренним взором мелькнуло то, что Майяри, казалось, забыла: склонённое над ней лицо с голубыми полосами окаменевшей кожи. Сердце сжалось, и девушка резко села, забыв о боли.

– Майяри, тебе нельзя вставать, – Лоэзия едва успела поймать слетевшую со лба раненой мокрую тряпку. – Ты бы видела своё лицо! Лоб весь распух, верхняя часть вся сплошной кровоподтёк. Это он тебя так?

– Н-не помню…

Почему-то лицо Лоэзии осветилось надеждой.

– Я думаю, это не он, – рискнула предположить она. – Он очень странный, но меня ни разу не обидел. Зачем ему тебя бить, да ещё и так сильно?

– Кто он? – Майяри стало казаться, что она ошиблась и Лоэзия говорит вовсе не о Ёрделе.

– Ты… не видела его? У него лицо такое запоминающееся, с голубыми пятнами.

Ёрдел! Майяри судорожно вздохнула. Это всё-таки он!

– Он… он ещё очень-очень, – Лоэзия в нерешительности закусила губу, – очень на тебя похож.

Повисла тишина. Девушка явно надеялась на какой-то ответ со стороны Майяри, но та лихорадочно соображала. Что произошло в ангаре? Это Ёрдел ударил её? Он её похитил? Но как же господин Шидай и… и Ранхаш? Что с ними будет? Они, наверное, с ума сходят, а харен… ох! Что будет с ним? Но ведь это Ёрдел, её брат. Она не может уйти сейчас. Если она уйдёт сейчас, то, возможно, больше никогда не сможет с ним встретиться. Сердце и душу разрывали такие противоречивые мысли и беспокойство, и Майяри не знала, что подумать, что сделать и за кого бояться больше.

– Где он? Тёмный.

– Ушёл. Принёс тебя и ушёл. Молча. Он почти всегда молчит, – в голосе Лоэзии прозвучало что-то похожее на обиду.

– А что здесь делаешь ты? – опомнилась Майяри и пришла в ещё большее недоумение, увидев простое платье, в которое была облачена девушка.

Та смущённо разгладила складки и честно призналась:

– Не знаю. Он пришёл к моему отцу за важными документами, тот не пожелал их отдать, а я взяла их и проглотила. Они записаны были на камне-артефакте, – Лоэзия погладила себя по животу. – Вот он и забрал меня вместе с ним. Только он ничего не делает, я так и хожу с этим камнем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Майяри окинула девушку взглядом, зова камня не услышала, но не стала сообщать девчонке, что она уже успела расстаться с артефактом. Если не через разрез в животе, то камень мог выйти только одним способом. Ну, двумя. И такой благовоспитанной девушке, как Лоэзия, будет крайне неловко слышать о них.

– И давно ты здесь? Я не слышала, чтобы тебя искали.

Неужели харен скрыл от неё такое?

– Кажется, две недели прошло, – неуверенно заявила Лоэзия.

– Но я не слышала, чтобы тебя искали.

Губки девушки задрожали, глаза наполнились слезами, и она тихо-тихо спросила:

– Меня не ищут?

– Я просто не слышала об этом, – поторопилась ответить Майяри, – харен мог скрыть это от меня.

Лоэзия опустила глаза. Да, может быть, харен и скрыл, но её похищение обсуждал бы весь город. До Майяри бы всё равно дошло. А раз не дошло, значит, не обсуждают. Значит, отец скрыл, боясь позора для семьи. Жизнь она плохо знала, но вот своего отца хорошо. Лоэзия отвернулась, украдкой вытерла заслезившиеся глаза и слабо улыбнулась Майяри.

– Хочешь пить? Может, есть?

От упоминания о еде Майяри сразу затошнило, и она поспешила отмахнуться, а затем и попыталась встать. Комната закачалась как лодка и накренилась сперва на «правый борт», потом на «левый». Лоэзия поднырнула под руку заваливающейся девушки, обхватила её за талию и помогла выпрямиться.

– Ты бы лучше полежала, – с укором протянула она.

– Потом… – сцепив зубы, Майяри мужественно боролась с тошнотой. – Выведи меня отсюда.

– Куда? – удивилась Лоэзия. – Здесь только две комнаты… и чердак. Но туда нельзя! Господин тёмный запретил.

– А где сам дом находится?

– В лесу, я в окно видела. Выходить он не разрешает и как-то так всё запирает, что я выйти и не могу.

Майяри даже уже поняла, почему выйти-то и не получится. Распустила силы и наткнулась на стандартный барьер хаги, только очень сильный. Она попробовала его пробить, без энтузиазма правда, но он гибко прогнулся и выстоял. Боги с ним, потом разберётся. Уйти раньше, чем повидается с братом, Майяри всё равно не собиралась, хотя сердце разрывало беспокойство за господина Ранхаша. Она утешала себя, что у него есть господин Шидай, а вот с Ёрделом и его положением по жизни совсем ничего не понятно.

– Давай выйдем и посмотрим, что в другой комнате.

Лоэзия не стала спорить и помогла ей добраться до двери и пройти в общую комнату. Там она усадила Майяри на табурет, а сама бросилась к затухающей печи и осторожно доложила в её зев пару поленьев. Осмотревшись, Майяри отметила крайнюю убогость. Домик давно пришёл в обветшание и выглядел лишь немногим лучше того, в котором она жила на Гава-Ыйских болотах. В полах зияли широкие щели, из которых почему-то поднимался тонкий пар, стены почернели и даже на вид казались сырыми, а печь была собрана настолько неумело, что в её боках сквозь дыры виднелись языки пламени. Девушка рассмотрела на камнях символы хаги и предположила, что так брат борется с дымом. Чистота в комнате была очень относительная: полы тщательно выметены, а вот паутина по углам висела как мох. Лоэзия тем временем с воодушевлением хозяйничала – появлению Майяри она была очень рада, а то страшно быть здесь совсем одной, – накрыла стол перед девушкой куском ткани, поставила перед ней кружку и наполнила молоком.

– Это господин приносит, – со смущением ответила девушка на удивление Майяри. – Он почему-то всегда его приносит и хмурится, если я отказываюсь пить. А хмурится он очень страшно!

На самом деле не так чтобы уж страшно, но Лоэзию пугало любое проявление недовольства с его стороны.

– Что это? – Майяри с интересом взглянула на книгу, которую в полумраке сперва приняла за чёрный потрёпанный короб.

– Это господина. Он иногда читает… немного. Кажется, он учится чтению.

Ёрдел? Брови Майяри удивлённо приподнялись. Зачем ему учиться делать то, что он умеет? Или… он забыл?

– Наверное, плохо так говорить, но я очень рада тебя видеть, – Лоэзия смущённо улыбнулся. – Я здесь почти всегда одна и даже развлечься нечем. Книжка здесь, – потрёпанный томик почему-то удостоился неодобрительного взгляда, – и та одна.

– А… этот господин?

– Он почти не говорит, а если говорит, то как-то странно. Ну, мне сложно его понять. Он что-то скажет, а я сижу и думаю, что он имел в виду. И вроде додумываюсь, но мне постоянно кажется, что я ошибаюсь.

Одна мысль, что Ёрдел разговаривает, жутко взволновала Майяри. Она не слышала голоса брата двадцать лет. Двадцать лет он был мёртв! А теперь появился опять. Живой, говорящий, думающий… взрослый. Девушка сглотнула, припомнив слова харена:

«Прошло двадцать лет. Двадцать. Он больше не тот брат, которого ты знала».

Ёрдел действительно мог измениться так сильно, что в его жизни больше не найдётся места для неё. Он стал… тёмным. А тёмные хаги рано или поздно сходят с ума. А может, ему и не надо было сходить с ума? Может, он уже был сумасшедшим? После казни. Ведь она до сих пор не могла понять, как он сумел выжить. Да, она несколько лет наивно верила, что он выжил, но потом всё же признала, что это почти невозможно.

Но он жив.

И как он выжил?

– Когда он обычно возвращается?

– Вечерами. Приносит что-нибудь поесть, спрашивает о самочувствии и уходит на чердак. Иногда сидит и читает.

– Чердак? – Майяри заинтересованно посмотрела на кривую, не внушающую доверия лестницу.

– Туда нельзя! – тут же вскинулась Лоэзия. – Он запретил.

– А мы ненадолго, – Майяри с трудом поднялась и шагнула к лестнице.

– Там всё равно закрыто! – крикнула ей вслед Лоэзия и покраснела, сообразив, что выдала собственное любопытство. Ну откуда ей ещё знать, что дверь закрыта?

Ступеньки шатались под ногами на самом деле, и Майяри пришлось придержаться за стену, чтобы добраться до верха. Уже там она покачнулась и, наверное, сверзилась бы, но её подпёрла Лоэзия. Дверь действительно оказалась заперта, причём не на замок, что Майяри, впрочем, не остановило. Знакомые печати собственной расы девушка взломала быстро и довольно грубо – на косяке остались обугленные пятна – и, толкнув дверь, сразу же запустила внутрь пару светляков. И едва не отшатнулась.

– Боги-покровители! – поражённо выдохнула Лоэзия.

Маленькая комнатка, потолок которой был сильно скошен покатой крышей, оказалась самой настоящей сокровищницей. На полу на грязных тряпках грудами, без какого-то порядка лежали самые разнообразные камни и украшения с драгоценными камнями. Майяри запоздало толкнул в грудь скрытый ранее зов камней, и она повисла на двери. Сияние светляков заиграло в сотнях граней, заискрилось таинственным глубоким отблеском, и в воздух едва ли не взмыла золотая пыль. Или это у Майяри опять приключились проблемы со зрением.

– Здесь столько всего… красивого, – Лоэзия пугливо переступила порог и осмотрелась.

Кучи драгоценного хлама лежали везде. Они, конечно, не вырастали до середины стен и не покрывали пол «сугробами» до колен, но увиденное впечатлило юную оборотницу до глубины души.

– Я даже в нашей семейной сокровищнице не видела столько камней… я никогда не видела столько камней! – с детской наивностью призналась Лоэзия. В их родовой сокровищнице правили золото и серебро, а драгоценности занимали скромное – теперь ей казалось, что скромное – место в углу зала, где и хранились в строжайшем порядке.

Но больше всего поражала небрежность. Тёмный словно бы просто сваливал свои сокровища куда придётся, разбрасывал и расшвыривал, отпинывал со своего пути. Среди завалов от двери змеились две тропки – одна к кровати и ещё одна к узкому высокому столу, на котором лежали инструменты и блестящие драгоценные осколки.

Лоэзия наклонилась и подняла с пола роскошную серёжку с великолепными сапфирами овального огранки. Поднеся к глазам, девушка слегка тряхнула её и зачарованно прислушалась к тихому звону звеньев. Украшение, достойное знойных южных красавиц.

Майяри не разделяла восторга Лоэзии. Наоборот, она была почти в отчаянии. Перед её глазами было ярчайшее свидетельство того, что Ёрдел – тёмный хаги, свидетельство его жажды. Жажды обладания драгоценными плодами земли.

– Я запретил заходить, – раздался спокойный голос позади.

Испуганно пискнув, Лоэзия выронила украшение, а Майяри едва не уронила саму себя. За её спиной на самой скрипучей ступеньке стоял Ёрдел. Сердце подскочило, и его стук раздался в ушах, голова взорвалась болью, и Майяри, не сводя глаз с брата, осела на пол.

Ёрдел. Это действительно был он.

Каким высоким он стал. При первой встрече, когда они столкнулись в бою, это не бросилось ей в глаза, но сейчас, когда он стоял так близко, Майяри невольно сравнила его с господином Шидаем. Высокий, широкоплечий, крепкий… Взрослый мужчина.

Но это совершенно точно её брат.

Он смотрел на неё спокойно. На лице не отражалось ровно никаких эмоций. Может, он действительно ничего не чувствует? Но вот Майяри чувствовала за двоих. Эмоции раздирали её. Хотелось расплакаться, броситься на его шею, сказать, что она верила, верила, что он жив! Верила… И всё ещё никак не могла поверить до конца.

– Ёрдел? – тихо позвала она и, протянув руку, коснулась его колена.

Ткань штанов показалась ей необыкновенно тонкой и холодной, хотя это её ладони были ледяными. Брат не пошевелился, ни один мускул не дрогнул на его лице, и Майяри, оглушённая болью и шквалом эмоций, испугалась, что перед ней никакой не брат, а просто статуя, а она сама бредит и видит перед собой то, чего нет.

Ёрдел отвёл глаза и посмотрел на Лоэзию. Посмотрел спокойно, но замершая было от удивления девушка – Майяри знакома с господином тёмным? – вздрогнула, проворно выскочила из комнаты и протиснулась мимо мужчины на лестницу. Там она замерла, остановившись почти в самом низу, и обеспокоенно уставилась на Майяри. Ёрдел закрыл дверь, осмотрел косяк, и на дереве появились новые знаки. Другие.

– Ёрдел, это же ты?

Он ничего не ответил, хотя лицо у сестры было очень обеспокоенное и даже… кажется, это называют отчаянием. Его действительно когда-то так звали, он помнил это имя. Последние несколько лет помнил. Раньше же его называли по-другому. А сейчас и вовсе никак.

Ёрдел ли он теперь?

Он наклонился, поднял сестру на руки и понял, что она совсем-совсем не повзрослела, даже стала ещё меньше: она стала такой лёгкой. Девочка обвила его шею дрожащими руками, а затем совсем неожиданно коснулась горячими губами его щеки. Прямо окаменевшей кожи.

И Ёрдел вздрогнул.

От места поцелуя разлилось тепло, и щека загорелась. Всхлипнув, сестра лицом прижалась к его шее, и Ёрдел ощутил, как наливается жаром пульс, как по жилам расползается горячая кровь, как отступает холод и приходит странное ощущение, название которого он забыл.

Но само ощущение он помнил. Он помнил, что его сердце всегда согревалось, стоило только обнять маленькую тёплую сестру.

Раздался крик и грохот. Лоэзия попыталась спуститься спиной вперёд и, промахнувшись мимо ступеньки, упала на пол. Благо ступенька была последняя. Но боль не смогла отвлечь девушку от главного: тёмный и Майяри, которую он держал на руках, были поразительно похожи.

Она и раньше отмечала, что господин похититель напоминал ей о подруге, но сейчас, увидев их рядом и услышав, как Майяри называет его «Ёрдел»… Это имя? Она знает его? Они… родственники?

Вслух спросить она не рискнула. Быстро вскочила и отступила в сторону под пристальным взглядом тёмного и нервно сцепила руки. Мужчина спустился, усадил сестру на табурет, но отходить не стал, тем более что девушка отчаянно за него цеплялась.

А Майяри задыхалась. Её душили слёзы, сознание уплывало, и она боялась, что брат – всего лишь плод её в очередной раз зашибленной фантазии.

– Майяри, – испуганно позвала Лоэзия, опасливо косясь на мужчину, – ты его знаешь?

Девушка даже не услышала её. Перед глазами был только брат. Губы его шевельнулись, и она услышала незнакомый хриплый прерывающийся голос:

– Ма-я-ри? Тебя теперь зовут так?

Губы её искривила нервная, почти сумасшедшая улыбка, и Майяри тихо рассмеялась, наконец поверив, что перед ней действительно Ёрдел. Уткнувшись лбом ему в живот, она тихо прошептала:

– Меня зовут Майяри, Ёрдел. Майяри, – на глазах выступили слёзы, и, всхлипнув, девушка выдохнула: – Я так рада, что ты жив. Так рада… Ты не умер… Спасибо… Спасибо, Ёрдел…

Ей не стоило плакать. Переживания только усугубили плохое самочувствие, и вскоре сестра окончательно потеряла связь с реальностью и впала в бредовое состояние, зовя то харена, то господина Шидая, то его, Ёрдела, то какого-то Виидаша и почему-то хайнеса. В лечении Ёрдел смыслил очень мало, почти ничего. Сам он получал раны не так часто и почти все – неглубокие: попасть по живому и не наткнуться на каменно-крепкую кость везло не каждому. А лечить других…

В душе даже шевельнулось что-то похожее на сомнение, каким его помнил Ёрдел. Стоило ли забирать сестру? Тот седой бы уже вылечил её. Но он же не смог присмотреть за ней, допустил, чтобы её ранили. Лечить, как седовласый, Ёрдел не мог, но он ощущал в себе достаточно сил, чтобы избавиться от врагов сестры. Это же самое простое решение.

Уложив сестру в постель, Ёрдел оставил её под присмотром другой девочки и вышел. Тонкий слух продолжал ловить прерывистый, полный боли голос бредящей девушки, и мужчина попытался вспомнить.

В первые месяцы после казни он не помнил, даже что его казнили. Он не осознавал себя реально существующим в мире, он не осознавал сам мир, не знал, что он вообще есть. Глаза ему отказали, память тоже, а страшно изломанное тело доставляло такие страдания, что для него существовала только боль. Пытка, длящаяся и длящаяся бесконечно долго. Наверное, если бы он остался наедине только с ней, то никогда не смог бы прийти в себя. Но у него остался слух, и он слышал.

«Крепись, мальчик. Если после такого искра твоей жизни не угасла, то она не угаснет. С твоими увечьями либо сразу умирают, либо выживают и становятся ещё сильнее. Крепись, мальчик…»

Он не мог двигаться, не мог говорить, не мог видеть, но слышал и – воистину насмешка! – мог ломать скалы своими силами. Беспомощный, искалеченный, потерявший связь с миром, он всё ещё был силён.

Он был как новорождённый, пришедший в этот мир и не понимающий, где оказался, зачем и что он есть такое. И не задумывающийся об этом.

Постепенно боль, составлявшая большую часть его нового мира, утихала. Он научился вслушиваться в единственный голос, что звучал рядом, начал учиться двигаться, хотя для него было почти невероятным, что он способен на это.

«Твой разум искалечен, и ты как дитя, пришедшее в этот мир слепым».

Ёрдел не мог понять, что значит быть слепым, пока не проснулась память. Хаотичные образы, яркие краски и то, что он понимает эти образы, в тот момент ужаснули его. Его хрупкий мир сломался, когда он понял, что чего-то лишился, что у него раньше было больше, чем сейчас.

Его первым воспоминанием стала казнь.

«Это хорошо, что ты вспомнил. Хорошо. Теперь ты понимаешь, к чему идти».

Да, он действительно начал понимать. Он понимал, что ему нужно двигаться, потому что он двигался раньше, понимал, что нужно говорить, потому что говорил раньше, понимал, что нужно видеть… но зрение не возвращалось.

Его спутник четыре года носил его на себе и восемь лет лечил. А потом умер.

Звал он себя Иргалием – Кающимся.

«Я, Иш, прожил плохую жизнь. Грабил, убивал, насиловал… Всех преступлений моих и не перечесть. Зверствовал, а с чего зверствовал? Да оттого, что чувствовал, что вправе, что могу, что хочу. А когда опомнился, поздно стало. Смертные не простят, но забудут. Боги могут и простить. А сам уже нет, не простишь. Сотни лет хожу по этим горам, а прощения себе найти не могу. Может, на том свете в муках буду вспоминать о тебе и легче мне будет: хоть что-то хорошее в мире оставил».

Иргалий называл его длинным именем, которое Ёрдел уже полностью и не помнил. Древнее, чьё звучание уже не скажет нынешним салейцам своего смысла без помощи учёных книг. Но значение он помнил.

Благословение миру.

Зрение стало возвращаться к нему только на четвёртый год. Сперва это были просто светлые пятна, но постепенно его глаза обрели прежнюю силу. Иргалий оказался сухоньким, весьма старым оборотнем. Очень худой, с дочерна загоревшей морщинистой кожей, лысой головой и глубоко запавшими чёрными глазами. Он прожил ещё четыре года и всё это время пытался исправить самые страшные травмы – проломы в черепе. Но не успел закончить. Время его истекло, и однажды утром он просто не проснулся.

И сейчас Ёрдел пытался вспомнить, как именно Иргалий лечил его. Он часто страдал головными болями, нередко впадал в бредовое состояние, слабые кости постоянно ломались… Но ужасная память ему ничем не помогла.

Он не мог вылечить сестру.

Ёрдел поднялся с табурета, опять подошёл к двери и в щёлку посмотрел на раскинувшуюся на постели девочку. Она больше не металась, и было похоже, что она погрузилась в сон.

О сестре он вспомнил на пятый год. К тому моменту он уже помнил, кто он сам, помнил старейшину, помнил кое-кого из общины. Но именно сестру он долгое время не мог вспомнить. А вспомнив, не был уверен, что она существует. Но за первым воспоминанием потянулось второе, и вскоре он уверился, что она действительно где-то есть.

И вспомнил о своём обещании.

Забрать её. Быть с ней.

И после смерти Иргалия пытался его исполнить.

Но не нашёл дорогу.

Ёрдел чутко повернул голову на тихий звук, прислушался и только после этого обратил внимание, что не видит вторую девочку. Она была где-то на другой половине комнаты, шуршала платьем в уголке и… плакала.