Глава 12

Мерное, усыпляющее гудение двигателей самолета заполняет салон, окутанный интимным синим сумраком.

Я полулежу в широком кожаном кресле бизнес-класса, которое сейчас кажется мне единственным островком справедливости в этой безумной вселенной.

В руке покачивается бокал с ледяным напитком — пузырьки колко бьют в нос, напоминая о том, что контракт на двести миллионов уже подписан.

А по правую руку от меня... сидит человек-катастрофа.

Роман Викторович молчит уже второй час. Его пиджак брошен на соседнее сиденье, рукава рубашки закатаны, ворот расстегнут.

Он не смотрит ни в иллюминатор, ни в меню. Он смотрит на меня в упор. И от этого взгляда внизу живота начинает ворочаться что-то горячее и пугающее, что я три года старательно заливала ледяным сарказмом.

— Люся... — его голос, обычно стальной и хлесткий, сейчас звучит как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. — Посмотри на меня. Пожалуйста.

Я медленно поворачиваю голову. В полумраке его глаза кажутся почти черными, в них — пугающая, непривычная беззащитность.

— Я внимательно слушаю, Роман Викторович, — чеканю я, и мой голос звенит, как дорогой хрусталь. — Вам нужно забронировать столик для Элины в эконом-классе? Или, может, напомнить, что 31-е место у туалета — это отличная площадка для медитации, как вы изволили выразиться в Москве?

Он морщится, словно я ударила его наотмашь.

— Прекрати. Прости меня. Я... я вел себя как последний ублюдок. За все. За самолет, за Элину, за каждое слово, которое я выплюнул в твой адрес.

Я ставлю бокал на столик с нарочитым стуком. Месть — это прекрасно, но я хочу правды. Настоящей, непричесанной правды.

— «Прости»? — я прищуриваюсь, чувствуя, как внутри взрывается накопившаяся за годы обида. — Одно слово против трех лет планомерного уничтожения? Вы ведь не просто ошибались, Роман. Вы выжигали из меня профессионала, вы высмеивали мою внешность, вы топтали мою самооценку с таким наслаждением, будто это приносило вам радость. Почему?

Я подаюсь вперед, сокращая дистанцию до опасного предела. Между нами только запах его дорогого парфюма и электричество, от которого кажется вот-вот заискрят подлокотники.

— Зачем вы меня мучили? Если я такая «неформатная», «неуклюжая» и «позорящая имидж» — почему не уволили? Почему таскали за собой по всем странам, заставляя работать на износ, а потом швыряли в лицо эти подачки в виде премий, сопровождая их очередным ядом?

Роман замирает. Я вижу, как на его виске бьется жилка. Он выглядит как человек, который только что проиграл сам себе в шахматы.

— Потому что я влюбился в тебя в ту самую секунду, когда ты впервые вошла в мой кабинет с этим своим чертовым резюме и взглядом, в котором читалось «пошел ты к черту», — выпаливает он, и в салоне будто выкачивают весь воздух.

Я забываю, как дышать. Мозг отказывается обрабатывать информацию.

— Что вы несете... — шепчу я, пытаясь нащупать опору в ускользающей реальности.

— Я влюбился, Зуева! — он почти рычит, и в его голосе столько боли, что мне становится страшно. — В твой невыносимый характер, в твой блестящий мозг, в то, как ты закусываешь губу, когда переводишь сложные термины... и в эти твои изгибы, от которых у меня руки дрожали три года!

Он резко хватает меня за ладонь. Его пальцы сжимают мою руку так, будто я — его единственный шанс не рухнуть в бездну.

— Ты не вписывалась ни в один мой чертеж. У меня в голове была идеальная картинка: рядом со мной должна быть тихая, прозрачная вешалка для платьев, которую можно выставить как аксессуар. А появилась ты, такая живая и настоящая. И ты заполнила собой все пространство. Я гнобил тебя, потому что это был единственный способ не сойти с ума от желания. Я убеждал себя, что ты — ничто, чтобы не признавать, что ты — мое все.

Он подается ближе, и я вижу в его глазах каждую бессонную ночь, каждую вспышку ревности к тому же Лиангу.

— Элина была моей зашитой. Моим жалким способом доказать самому себе, что я все еще люблю «правильных» женщин. Но каждый раз, когда я смотрел на нее, я видел пустоту. А когда смотрел на тебя... я видел солнце, которое выжигает мне глаза. Я отправлял тебя в эконом, чтобы не видеть тебя рядом, потому что боялся, что если ты сядешь на соседнее кресло, я не смогу держать себя в руках. Я трус, Люся. Я прикрывался должностью и сарказмом, потому что боялся признаться себе, что был не прав.

Я смотрю на него и чувствую, как мой внутренний саркастичный демон пакует чемоданы и уходит в бессрочный отпуск.

Это так по-мужски — превратить жизнь любимой женщины в ад просто потому, что ты не можешь совладать со своим эго.

— Вы — феноменальный идиот, Роман Викторович, — выдыхаю я, чувствуя, как по щеке катится горячая слеза. — Гениальный стратег и абсолютный, законченный кретин.

— Я знаю, — он криво улыбается, и в этой улыбке столько нежности, что у меня перехватывает дыхание. — И я готов всю оставшуюся жизнь доказывать тебе, как сильно я ошибался. Если ты позволишь.

Он осторожно, почти невесомо касается моей щеки, стирая слезу. Его большой палец задерживается на моей нижней губе, и мир вокруг окончательно перестает существовать.

— Я не обещаю, что прощу вас быстро, — шепчу я, хотя мое сердце уже позорно капитулировало и выкинуло белый флаг. — И 31-е место вы будете отрабатывать долго. Очень долго.

— Я согласен на любые условия, — его голос падает до интимного шепота. — Хочешь, я уволюсь и стану твоим личным водителем? Или буду носить твой чемодан по всем аэропортам мира? Только не молчи.

И когда его губы накрывают мои — сначала осторожно, словно спрашивая разрешения, а потом со всей той яростной, накопленной годами страстью, которую он прятал за маской ледяного босса — я понимаю: наш настоящий полет только начинается.

И на этот раз в бизнес-классе летит не «начальник и подчиненная». Здесь летит мужчина, который наконец-то обрел свое «солнце», и женщина, которая точно знает: завтра она потребует у него не только любовь, но и повышение зарплаты в три раза.

Просто чтобы не расслаблялся.