ГЛАВА 16. Лев Журавлёв

Тимофей включает громкую связь. На том конце журналист Лев Журавлёв, известный своими сложными, многослойными расследованиями. Хорошо, что ещё остались такие.

— Да, смогу через полчаса на старом месте. Договорились, — отвечает Тимофей и разъединяется. — Хочешь пойти со мной на встречу?

— Конечно.

— Это недалеко, как раз по дороге домой на выезде из города.

— Ты знаком с этим Журавлёвым? Я что-то о нём припоминаю.

— Он настоящий журналист и отлично знает себе цену. Я ценю таких спецов, — отвечает Тимофей, — Он не ведёт громких ток-шоу. Он копатель. Его расследования выходят нечасто, но каждое как хирургический надрез — точное, без лишней крови, вскрывающее гнойник. Его боятся. На него даже пару раз покушались.

— Да ты что? — вырывается у меня.

— Человек, у которого много источников в коридорах власти и в бизнесе.

Мы заруливаем на паркинг ТЦ и идём в назначенное место. Это небольшое кафе на последнем этаже.

Лев уже сидит за дальним столиком. Перед ним чашка кофе, блокнот и телефон. Человек-невидимка: средних лет, некрупный, в сером пуловере. На спинке стула висит ветровка. Обычное, незапоминающееся лицо, если бы не глаза — спокойные, холодные и цепкие.

— Лев, это Берта, — коротко представляет меня Тимофей, отводя для меня стул.

Журавлёв медленно поднимает на меня глаза. Его взгляд безоценочный, как взгляд патологоанатома. Он не улыбается, а просто кивает.

— Я читал про ваше «исчезновение», Берта Петровна, — говорит он наконец. Голос у него тихий, слегка сиплый, будто от многочасового молчания. — Трогательная история про ранимую душу. Пасьянс, однако, не сходится.

— В каком смысле? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— В смысле того, что люди, которых объявляют «ранимыми», редко обладают таким взглядом, — он сделал крошечную паузу, фиксируя мою реакцию. — И не уезжают из дома, предварительно собрав цифровой архив и найдя себе в союзников… — он перевел взгляд на Тимофея, — таких людей. Вы хотите историю. Какую именно?

Тимофей, не меняя позы, кладёт на стол между нами тонкую картонную папку.

— Мы хотим историю о том, как антиквариат стал новой валютой. Чище биткоина. Легальнее доллара. История о схеме. Конкретной.

Лев не сразу открывает папку. Он достаёт из внутреннего кармана очки в тонкой оправе, надевает их и только тогда подвигает папку к себе. Листает медленно, почти медитативно. На первых листах написана выжимка: схема «Дубровин — Мухин — Чиновник N», даты ключевых сделок, сканы экспертных заключений Мухина с заоблачными суммами рядом со скриншотами аукционных каталогов, где аналогичные вещи оценивались в десять раз дешевле.

— Мухин, — произносит Лев, и в его голосе звучит легкое презрение. — Фигурант. Но мелкая рыба. Он только кисть. Вы хотите, чтобы я написал о художнике?

— Мы хотим, чтобы вы показали сам холст и то, что на нём нарисовано, — говорю я. — Художник останется за кадром. Пока. Но зрители всё поймут.

Лев наконец отрывается от документов и снова смотрит на меня.

— Расскажите. Своими словами. Зачем вы, дама из высшего света, идёте на такой риск? Месть за безделушки?

В его тоне нет осуждения, только профессиональный интерес к мотивации. И я понимаю, что врать ему бесполезно. Он вынюхает фальшь.

— Это не безделушки, раз я здесь, — смотрю ему в глаза, — в папке есть история моей болезни, вы ознакомитесь позже. Я была парализована десять лет, потом я научилась ходить и стала полноценным человеком, но моё отношение к любому человеку, как и к себе, стало определяющим. У человека должно быть достоинство. Коллекция камей, которую я собирала десять лет, была одним из смыслов моей жизни. Она стоила мне труда и умения. Он её продал, объявив всё, как и меня, вещами, которые принадлежат ему.

Журавлёв слушает, но без особого интереса. Просто потому, что должен, как мне кажется.

— Эти камеи были моими словами. Моей историей, — продолжаю я. — Он вырвал мне язык. А теперь… теперь пытается объявить меня немой от рождения. Сумасшедшей. Чтобы новые «слова», которые я могу сказать, никто не услышал. Я не мщу. Я хочу, чтобы меня услышали. Это ответ на ваш вопрос, но это далеко не всё по делу.

Все какое-то время молчат. Журавлёв снимает очки, аккуратно протирает линзы специальной салфеткой. Его лицо ничего не выражает.

— Хорошая метафора, — наконец произносит он. — Для статьи не годится. Слишком поэтично. Но для понимания и атмосферы — годится.

Он снова надевает очки, открывает блокнот и щёлкает кнопкой на шариковой ручке.

— Теперь перейдём ко взятке чиновнику Ставрину. Вот эта цепочка «дарение — завышенная оценка — продажа». Вы утверждаете, что это инструмент отмывания и взятки. У вас есть доказательства конечного бенефициара продажи? Что Ставрин получил на счёт деньги?

— Нет, — честно отвечает Тимофей. — Деньги ушли в офшор. Но есть временная связь. За неделю до дарения был подписан выгодный контракт. За месяц до продажи иконы — решён вопрос с землёй. Это не доказательство для суда. Это — вопрос для общества.

— Обществу плевать, — холодно констатирует Лев. — Но конкурентам, банкирам и некоторым людям в кабинетах с гербовой печатью — не плевать. Им нужен повод. Чтобы нажать. Чтобы начать аудит. Чтобы отозвать подпись. — Он кивает, будто говоря сам с собой. — Ладно. Беру.

Он собирает бумаги обратно в папку.

— Я буду писать о схеме. Имена… я буду танцевать вокруг них. Но любой, кто в теме, поймёт. Эффект будет не мгновенным. Как радиация. Проявится через две-три недели. Вы к этому готовы? Когда начнут давить на всех причастных? На того же Мухина? Он запоёт первым.

— Мы готовы, — говорит Тимофей. Его голос был спокоен, как поверхность озера перед грозой.

Лев Журавлёв встаёт. Он не стал прощаться, не пожимает руки. Он лишь кидает нам, суёт папку под ветровку и растворяется в полумраке кафе.

Мы остаёмся вдвоём. Я выдыхаю, не осознавая, что задерживала дыхание.

— Он… страшный, — шепчу я.

— Не страшный. Профессиональный, — поправляет Тимофей, сигнализируя официантке. — Он как хирург. Ему всё равно, кого резать — святого или грешника. Ему важен процесс и результат. И он только что согласился сделать операцию. Без анестезии.