Глава 32

Вейя проснулась от поднявшегося в становище шума, приподнялась, сбрасывая шкуры, да тут же дыхание из груди пропало — ушибы сковали тело. Всё то, что стряслось вчера, волной нахлынуло, придавив, будто глиной холодной: и налёт кангалов, и кагановская дружина, и застолье… Потому и спала так крепко — устала, что, едва добравшись до мягкой постели, в сон провалилась. И всё равно не покидало всю оставшуюся ночь ощущение взгляда на себе пристального, глаз чёрных, как дёготь, хазарича этого. И не сказать, что неприятен его взгляд: хоть крови чужой, но было в нём немало того, что от других его отличало и притягивало против воли. Внутри скручивалось смятение, разве что не страх, но только не перед ним, а перед рождавшимися внутри чувствами, тревога будто какая-то. И упреждения Доброрады сразу вспомнились. Ох, и надо же было волшбу наводить? Теперь предсказание это покоя не даст, так и будет чудиться повсюду подвох какой.

И всё равно подальше от него нужно держаться, как бы беда теперь не случилась по вине её, ведь с Гадуяром Вейя всё же пошла в Каручай, хоть волхва отговаривала. Хотя чего ей опасаться, сам князь забрал под своё крыло и вчера о ней не забыл, вон и к себе позвал, увидеть хотел, что невредима она и цела.

И всё же хазарич этот — Тамир — не случайно повстречался ей. Выходит, если б он не вызволил из когтей татей, кто знает, что сталось бы с ней. Вейя повела зябко плечами — не следует прельщаться сильно тем. Он в последнюю очередь её заметил — головы врагов считал да думал, какая слава о нём будет, до полянки ему и дела не было. Чужой он, и говор у него чужой, и глаза полные жара пугали. Веяло от хазарича степью дикой — за версту понять можно, что хозяин он простора бескрайнего, что за полесьем пролегал до самого окоёма и дальше — до самых гор, там, где жизнь другая и род другой, откуда и пришёл он в леса дремучие.

Вейя выдохнула, головой качнув, потянулась за гребнем — хватит попусту себя накручивать, и так тягостно внутри за отца родного, ещё думать о чужаках. Косу расплетённую через плечо перекинула, принялась прочёсывать, сплетая заново, заговор напевая чтобы Боги огородили от всяких дум тёмных. Будто и впрямь легче стало. Через щель узкую полога лился щедрый утренний свет — день нынче будет погожий, хоть и струился из прорехи холодный, напоенный запахом трав и росы воздух, по голым лодыжкам пробегался, бодря, поторапливая одеться скорее. Управившись, Вейя, прицепив гребень к колетке, на которой висели и подвески обережные, из укрытия своего выглянула, щурясь на ослепительное око, что поднималось из-за ровного окоёма, разгоралось теплом. Гридни сновали по становищу, в путь собираясь: кто утренничал у костров, кто помалу уже палатки собирал. Посмотрела в сторону, где аил степняков ночевал, да только отсюда ничего не увидеть. Вейя вновь скользнула взглядом по палаткам и заметила Далебора, как спустился он с пригорка да к кострам направился, к столпившимся гридням. Сразу и выбираться наружу перехотелось.

Вейя нырнула обратно, принялась скручивать шкуры своей постели. Как вчера князь его лихо из шатра выпроводил голову проветрить. Вейя хмыкнула — и надо же было Далебору ляпнуть такое! Хотя от него, видимо, другого и не стоит ждать, вон как грыз взглядом чужаков, того и гляди кинулся бы.

За сборами Вейя успокоилась немного, улеглась тревога ненужная. А после думать уже некогда стало — такая суматоха кругом поднялась, будто по лагерю вихрь пронёсся, поднимая каждого, кто ещё засиделся у костров. И князь сам показался уж, готовясь в путь отправляться, Вейя больше его и не увидела — впереди отряд шёл вместе с теперь уже союзником сильным — Тамиром, сыном кагана Ибайзара. Чудно так. Надо же было оказаться ей именно в этот миг в дружине княжеской. Удивляться только, как Макош порой нить судьбы плетёт: то узорно петелька к петельке, то такого напутает, поди ж разбери.

Лошадь Вейи не дали — следовало думать, посадили на телегу. После вчерашней тряски она и в самом деле не поднялась бы в седло, радовало, что и подальше от глаз сотника — он преследовал Вейю повсюду. Каждый раз напарывалась на взгляд его твёрдый, и внутри вздрагивало всё, но, слава Макоши, близко к ней не подбирался. И то хорошо. После того как Вейя оттолкнула его — немудрено.