Глава пятая: Марыля
Стоило хозяевам Соколува привести в порядок дом и двор, как вспомнилось о новой головной боли. Что делать с пленником? Будь он обычным кнехтом, прирезали бы его, да и вся недолга. Но со шляхтычем, да еще и иностранным, так поступать не годилось. Поэтому пан Януш, недобрым словом помянув самого рыцаря, его матушку, бабку и всю родню до седьмого колена, велел вытащить рыцаря из ямы и принести в покои.
Без доспеха, отмытый и переодетый в старую одежку, которая Гжегошу была уже маловата, а Лукашику — широковата, он совсем не выглядел страшным. Обычный молодой парень. Пани Малгожата, глядя, на его худощавую фигуру и впалые щеки прямо расчувствовалась.
- Ой-йей, сынек, да чи ты с великого глоду разбойничать пошел? А чи такой и уродился, одни шкура да кости?
- Не спеши его жалеть, Малгосю, — буркнул пан Януш, очень недовольный всей этой суетой. — Видела бы ты, как он мечом махал. Вертлявый, гад, я аж упарился.
Пленник (или гость?) некоторое время прислушивался к звукам незнакомого языка, скромно стоя в пороге. Впрочем, когда его жестами пригласили к столу, притворяться непонятливым не стал.
Сев за стол, парень первым делом потянулся к ложке, за что тут же получил по рукам от пана Януша.
- Куда цапаешь? — Строго спросил пан Януш, сердито хмуря бровь. — Тебя мать что, молитвам не учила?
Ответом ему было только возмущенное лопотание на незнакомом языке. Пан Януш, немного знающий язык, на котором говорили как орденцы, так и бранденбуры, только покачал головой.
- Гжесю, ты разбираешь, по-каковски это? Чет-то мне речь его сильно на храмовую похожа.
Гжесь, чьими способностями к науке отец очень гордился (и за чью науку отогнал храмовнику не одного барана), прислушался.
- Понимает ли пан речь святого Храма? — Задал он наконец вопрос, старательно собирая в кучу полузабытые слова.
- О, Творец! — Обрадованно вскричал гость и разразился торопливой тирадой на языке, на котором храмовник по большим праздникам читал в храме книгу Творца. Так, вроде, было почетнее и торжественнее.
- Да не чирикай ты! — Пан Януш снова поморщился. — Говори, как в храме, раз по-людски не умеешь.
Терпеливо дождавшись, пока Гжесь переведет, пан Януш велел сыну.
- Спроси, как зовут его и какого он роду. Доспех доспехом, а кто его знает. Может, достойному шляхтычу с таким худородным и из одной миски хлебать зазорно?
- Его зовут дон Ромеро, — сказал Гжегош, терпеливо выслушав все, что пожелал ответить чужеземец. — Дон Ромеро… в общем, откуда-то и такого-то герба. Тата, не спрашивайте точнее, я все равно половину не запомнил, а переспрашивать стыдно.
- Ну, и то хлеб. — Довольно кивнул пан Соколувский. Пани Малгожата и Зося смотрели на Гжеся, как на ясно солнышко, гордясь ученостью сына и мужа. А младшие во все глаза разглядывали пришлого. — Скажи этому пану Ромеро, сынек, что у нас, не помолившись, за ложку хвататься не принято.
Дождавшись перевода, гость понятливо закивал головой. И, в свою очередь, начал что-то доказывать Гжегошу. При этом он размахивал руками, словно немой Тодось с рынка, Лукашу даже пришлось отодвинуться в сторону, чтобы не получить по носу.
- Он говорит, — начал переводить Гжегош, недовольно хмурясь, — что он не сдавался в плен и не признает себя пленником. Он говорит, что его победили нечестно, напав сзади, и требует вернуть его имущество и отпустить.
- Скажи этому умнику, — Ответил пан Януш, — что если мы сейчас начнем все разбирать по рыцарскому кодексу, каша остынет.
Сказав это, старый рыцарь нарочито торжественно встал и начал читать общую молитву. Все домашние последовали его примеру. Чужеземцу ничего не осталось, как сделать то же самое. Помолившись и осенив себя знаком Творца, все взялись за ложки.
Надо отдать должное пану Ромеро, если за трапезой что и показалось ему непривычным, виду он не подал. И лишь дождавшись, пока пан Януш, наевшись, собрался вставать из-за стола, напомнил.
- Так как быть с его имуществом?
- Переведи ему, сынек, — степенно ответил пан Януш, — что имущество его я могу ему вернуть. Даже подштанники. Тем более, они у него хоть и драные, но из шелка. А доспех — нет. Что с бою взято — то свято.
- Он возражает, — продолжил Гжегош после того, как перевел гостю все и выслушал ответ. — Говорит, никакого боя не было. Его просто приложили сзади какой-то дубиной и больше он ничего не помнит.
- Так кто ж ему, сынек, виноват?! — Пан Соколувский развел руками, показывая свою беспомощность. — Приехал бы днем, а лучше, утречком, а то по солнцепеку биться несподручно. Протрубил бы в рог, бросая вызов… С ним и бились бы, как с рыцарем. А он напал ночью, как дрянь, как дрань и получил, чем попало. Пусть спасибо скажет, что шлем выдержал.
Выслушав такое, чужеземец сразу как-то сник, словно став еще мельче. «Знает котка, чье сало съела» — с легким злорадством подумала Мирося, вспоминая, какого страху натерпелась из-за этого болтуна. Марыся же, наоборот, слишком пристально разглядывала гостя. Настолько пристально, он заметил. И слегка склонил голову, выказывая уважение юной панне.
- И что со мной теперь будет? — Спросил рыцарь.
- А что с тобой сделаешь? — Пан Януш, видно, все уже для себя решил. Поэтому ответил быстро и довольно равнодушно. — Выкупа толкового с тебя, судя по рваным штанам, не дождешься. А как подумаю, из какой дали ты, пан Ромеро, к орденцам прибился… — Он безнадежно махнул рукой. — Во сколько мне гонец встанет, да сколько тебя кормить, пока выкуп придет…
В общем, не обижайся, пан Ромеро, но мне ты без надобности. Отошлю тебя с оказией пану каштеляну, пусть он рассуждает.
- Тата! — Не выдержав, возмутился Гжегош. — Вы, тата, всегда были мастер складно слово сказать. А того, как я ему это все переводить буду, и не подумали.
- Не мое это дело, о таком думать. Мое дело было храмовнику за вашу науку платить и с тебя за лень спрашивать. И, по всему видно, с тебя хорошо спрашивал, а Лукашика жалел сильно. Ничего, — пан Януш погрозил младшему сыну, — не поздно еще нагнать.
На том пан Януш посчитал разговор оконченным. Пленника-гостя проводили в покой повыше. «Чтобы дурная мысль в голову не пришла, ночью из окна прыгать» — пояснил пан Януш в ответ на вопросительный взгляд пани Малгожаты.
- Не обессудь, пан Ромеро, — извинился он перед чужоземцем, — мы гостей не ждали. Так что чем богаты… — и собственноручно задвинул за гостем тяжелый засов на двери.
* * *
- Мироська, ты видела, какие у него глаза?! — Зашептала Марыля, стоило сестрам остаться вечером в их светелке вдвоем. — Чисто тебе вишни!
- Глаза как глаза, — не согласилась Мирослава. — Ничего так, конечно, но мелковат. Их там что, правда не кормят, что ли? Гжесю та рубашка еще перед свадьбой в плечах тесновата была…
- Не всем же такими богатырями быть, как твой ядзвин, — Непонятно с чего обиделась сестра. — А Ясновский, между прочим, ненамного больше.
- Лукаш подрастет, не хуже нашего Гжеся будет. А этот так и останется мелким. — Не соглашалась Мирослава. Ей пленник почему-то совсем не понравился. Вроде, вел себя пристойно, молился истово, радовался искреннее, что не к поганам попал… Но был он весь какой-то чужой.
Ядзвин Борута, и тот казался ближе. Может, из-за непонятного говора, может, из-за того, что был он весь такой, словно закопченный. По манерам видно, что шляхтыч, а вид загорелый, словно у хлопа, что день и ночь под солнцем поле пашет…
- Вот и шла бы за своего Лукаша! — В сердцах воскликнула Марыля и привычно попыталась стукнуть сестру подушкой.
- Да я бы пошла, кабы меня за него сговорили. — Кротко ответила Мирослава, тем не менее, ловко уворачиваясь и перехватывая подушку сестры. — Но за Лукаша сговорили тебя, а меня — вообще за ядзвина. И не пойму я, чего ты дерешься?
- Ничего. Так, просто. Отдай подушку! — Марыля немного поборолась, пытаясь отвоевать свою подушку. А когда Мирослава сдалась, старшая сестра отвернулась к стенке и сделала вид, что засыпает.
- Дурная ты, Марысько… — Мирося вздохнула и попыталась уснуть.
Сон не шел. В голове все крутился вчерашний рассказ отца о том, как Борута помог оборонить Соколув. И как искренне тревожился о том, чтобы с ними ничего не случилось. Почему-то сейчас именно ядзвин, а не этот пан Ромеро в драных штанах, казался Мирославе настоящим рыцарем. Даже вон Марылька завидует, глупая.
Хотя, чему тут завидовать? У Ясновского все просто и понятно: и дом, и хозяйство. И сам Лукаш. А как-то будет у ядзвинов? Надо будет хоть отца расспросить, что ли. А то она все выспрашивала, зачем да зачем ему эта свадьба понадобилась. Ну, узнала, и что? А спрашивать надо было, что ей после этой свадьбы делать. Как ядзвины живут, что едят… татка же был в Ятвежи, должен знать.
Несколько последующих дней в Соколуве было весело. Чужоземный рыцарь, который никак не соглашался признать себя пленником пана Януша, сидел взаперти в своем покое и целыми днями пел песни своей отчизны.
- До чего ж жалостно поет! — качала головой пани Малгожата, приоткрыв окно светелки, чтобы лучше слышать. Шилось под эти песни действительно легко. Голос у парня был хороший, да и песни лились, словно полноводная река. Порой Соколувские запевали сами, и тогда пленник умолкал, прислушиваясь к чужим мелодиям.
В общем, никто дона Ромеро не обижал, но и воли особой ему не давали. Держали под замком, но в покоях, а не в пивнице. На завтрак, обед и ужин сажали за общий стол. В воскресный день даже взяли с собой в храм.
В святыне пленник оживился. Долго молился, потом так же долго лопотал с храмовником на языке храмовых книг. Гжегош сперва пробовал прислушиваться, но потом только махнул рукой. Слишком быстро. Впрочем, пан Януш особо и не тревожился. Потому что если уж даже от храмовника пакостей ожидать, то кому тогда честный шляхтыч верить может?
Всю дорогу обратно Марыся мучила брата, заставляя его все время ехать около брички и задавать дону Ромеро все новые и новые вопросы: о нем, о его семье, о его Отчизне. Пленник-гость рассказывал охотно и его большие темно-карие глаза прямо светились при этом. Глядя на эти глаза Мирослава вспомнила, как Марыля сегодня из-за пришлого чуть не поцапалась с Зосей.
- А что это ты, Зосенька, дитя с собой не берешь? — Встревожилась утром хозяйка дома, видя, что невестка сходит с крыльца без няньки. — И в общий зал вчера не выносила. Не заболел ли малыш?
- Да нет, мамо, все с ним в порядке, хвала Творцу. — В привычной своей кроткой манере отвечала Зося. — Только решила поберечь пока дитя от чужих глаз. Тем более, таких. Мало ли…
- Ну и ладно. — Не стала настаивать пани Малгожата. — Береженого Творец бережет.
-Эх ты-ы, Зоська! — Разочарованно протянула тогда Марыля. — Как других поучать, так такая набожная. А как на верного Творцу рыцаря напраслину возводить, так первая.
- А кто их, чужеземцев, знает. Притащит еще какую заразу. — Зося пожала плечами и прошла к брычке, в которую ей по старшинству надлежало усаживаться сразу после свекрови.
- Цыц, Марысько! — Строго одернула дочь пани Малгожата. Допускать ссору на глазах у посторонних она была не намерена.
И вот теперь Марылька, явно Зосе назло, вовсю пускала глазами чертиков в сторону дона Ромеро. Тот же, в свою очередь, отвечал не менее пылкими взглядами, то и дело картинно вздыхая. Все это очень не нравилось Миросе, которая уже предчувствовала, что дома все закончится грозой. И хорошо, если достанется одной Марыське.
Так все и случилось. Не успели пахолки увести пана Ромеро наверх, как пан Януш выгнал слуг и достаточно крепко схватил Марылю за ухо.
- Ой, тату! — Пискнула она, привставая на цыпочки.
- Что, «тату»? Ты, поганка такая, мне стыду натворила сегодня! Где это видано, чтобы просватанная невеста себя как девка гулящая вела?!
- Татусю! — Снова попыталась возмутиться Марыля, но отцовские пальцы ухо держали крепко.
- Что, «татусю»? Ты чего себе удумала? Счастье твое, что в святыне не додумалась прилюдно хвостом крутить. Лукаше, подай мне хворостину!
- Тату! — Марыля взвизгнула уже не для виду, а на самом деле испуганно.
- Татусю! — Видя, что дело плохо, повисла на отцовской руке и Мирося. — Татусеньку, да она и ж словом с ним не перемолвилась! Только через Гжеся. Ну, не сердитесь, татусю! Нам же интересно, как там у чужоземцев все устроено…
- Кыш! — Пан Януш отмахнулся было от Мироси, но потом сплюнул и отпустил и Марысю тоже. — Интересно вам всем, матери-вон, может, тоже интересно. Только одни умеют держать рот на замке и слушать, а другие — хвостом крутят почем зря. Марш в свой покой, и чтобы я вас обеих не видел, пока чужеземец к каштеляну не отправится!
Вечером к ужину сестер не позвали. Пани Малгожата сама принесла дочкам хлеба и крынку кислого молока, «на закуску» еще раз строго отчитав ослушниц.
- Стыдобища! — Сурово нахмурив брови, качала головой пани Малгожата. — Да разве ж этому я вас учила? И ты, Миросю, нашла время отцу перечить! Ничего бы Марыське не сталось, поучил бы отец немножко, небось, не облезла бы. Отца бы пожалели, бесстыдницы! Мало ему забот, еще дочек непутевых наставлять!
Марылька сидела на постели, отвернувшись к стене, ни дать ни взять, королева на троне. Мирося некоторое время внимательно смотрела на сестру, а потом пожала плечами и начала разбирать свою постель. Ужинать без сестры не хотелось, а та не подавала виду, что успела с завтрака изрядно проголодаться.
- Ну что смотришь?! — Не выдержала наконец-то Марыля, поворачиваясь к сестре. — Тоже учить будешь?
- Да нет, — Мирося нарочито спокойно пожала плечами. — Разглядеть пытаюсь, какая вожжа тебе под хвост попала? Вас с Ясновским когда еще сговорили, и никогда я не слышала, чтобы ты жаловалась.
- Марысенько, — Мирослава, не выдержав, пересела на кровать к сестре и схватила ее за руки, прижимая их к своей груди. — Сестричко, расскажи, что тебя мучает? Ты же в последнее время сама не своя. Отцу перечишь, с Зоськой почем зря собачитесь, на меня то и дело голос повышаешь… Ну, неспроста же это все. Ведь не в пришлом этом рыцаре дело, да? До него это все началось?
- Да иди ты…! — Марыля вырвала руки у сестры и с силой столкнула ее со своей кровати. Мирося от неожиданности плюхнулась прямо на пол. Хорошо, лететь было невысоко. Пока она вставала, потирая ушибленное место, старшая сестра уткнулась лицом в подушку и разрыдалась.
Решив оставить обиды на потом, Мирослава снова присела рядом с сестрой и осторожно погладила ее по растрепавшимся волосам. Та заплакала еще громче. Наревевшись всласть, Марыля наконец-то оторвалась от подушки. Пару раз шмыгнув носом, она исподлобья посмотрела на сестру.
- Да что бы ты понимала, Миросько! Будто не знаешь, что тата сговаривал, меня не спрашивал.
- Так и меня не спрашивал, и Ядзьку, и Беатку… Сама знаешь, что у нас только Гражинка за своего Яся по большой любви пошла. И то, потому что татка с его отцом когда-то у князя вместе служили. Так чего ж теперь реветь?
А ты чего ревела, когда отец сговором погрозил?
- Так… — Мирослава на миг растерялась, пытаясь вспомнить, когда это она ревела. И ревела ли? Так и не вспомнив, решила ответить. — Мне вообще замуж не сильно хотелось. Ни за кого, понимаешь. Не нагулялась я еще по воле, сколько всего интересного не увидела.
- Вот, — уцепилась за слово Марыся, — сама говоришь «не хотелось», а теперь ведь хочется?
- А теперь тата сказал, что надо идти. Куда ж деваться.
- Вот и мне — некуда. — Марыля начала снова всхлипывать. — Ничего-то ты, Мироська, не понимаешь! Твой-вон ядзвин ядзвином, а подарки дарит, на колено встает, прилюдно ухаживает…
И чужоземец этот песни такие красивые поет, да все на меня поглядывает, словно для меня одной. А Лукашик только сопли рукавом вытирает. Вот пойдешь ты, Мироська, за своего ядзвина, так хоть будет что вспомнить. А у меня и этого не будет. Понимаешь ты это, блаженная, или нет?! Никто передо мной на колено не станет, стежку не попросит. Никто ухаживать не станет… Пойду за Лукашика, как в могилу.
- Ох и дурная ж ты, Марысько! — Не выдержала Мирослава, отталкивая сестру. — Ты чему завидовать вздумала? Ты что же, думаешь, что не встань Борута передо мной на колено, татка ему бы меня не отдал? Да они ж, наверное, сговорились еще до того, как нас в покой позвали.
Только ты в Ясновке хозяйкой будешь, а я мало того, что в Ятвеже, так еще и при свекре с деверем. Как еще примут.
Марыля попыталась возразить, но теперь уже Мирося разозлилась по-настоящему.
- Ты все меня попрекаешь, что нянькины сказки слушаю, а и сама, похоже, лишку наслушалась.
Песни, говоришь, красивые? Да если бы нас, как Ясновских, из подвала за патлы выволокли (этот твой закопченный красавец и выволок бы), знаешь, как мы бы запели? Тебе Лукаш ни разу не говорил, какими он родню нашел? Нет? А мне Борута рассказал.
- Зачем? — Марыля, ошарашенная таким напором, даже икнула.
- Чтобы сама береглась и вас берегла. — Не задумываясь ответила Мирослава. — Теперь вижу, что не зря рассказал. А ты, Марысько, слепая. Лукашик твой в пятнадцать лет всю семью схоронил, на пепелище остался.
Иной бы на его месте руки опустил, а он Ясновку заново отстраивает. Татка говорил, сразу новый частокол поставил, ров прокопал от ближайшего ручья. Помнишь, тата ему еще хлопов посылал по-осени? Когда ему, по-твоему, перед паненками красоваться? Ты его тут сопливым обзываешь, а он, наверное, сам с хлопами в болоте лопатой махал, чтобы до зимы все успеть.
- А все равно, как подумаю, что он меня слюнявить будет, — отрезала Марыля, — противно.
И добавила, осененная внезапной идеей.
- Слу-шай, Миросько! А давай мы с тобой женихами поменяемся!
- Ты чего, Марылю? Да у тебя, никак, горячка… — Мирося хотела пощупать лоб сестры, но та удержала ее руку и быстро зашептала.
- Смотри, все сходится. Тебе Лукашик нравится, ты за него и иди. А как благословят, деваться будет некуда, увезет тебя в Ясновку.
- А Борута как же? — Мирося растерялась.
- А Боруте меня отдадут. Других-то дочек у отца не осталось.
- Умом тронулась перед свадьбой? — Мирося подозрительно посмотрела на сестру, не зная, чего еще ожидать от Марыли. — То тебе задохлика этого подавай, в драных штанах, то Боруту моего… Вот погоди, скажу отцу, чтобы запер тебя в покоя до свадьбы. И в другой раз выгораживать не буду.
- Ну и не надо! — Обиделась Марыля. — Ишь, нашлась святая-творцова!
Поссорившись, сестры разошлись спать голодные. Кислое молоко с хлебом так и остались стоять на столе.
Проснулась Мирослава от того, что очень хотелось есть. Вспомнив, что вчера из-за дурной Марыськи так и не удалось ни пообедать, ни поужинать, Мирося с досадой спустила босые пятки на пол. И тут же застыла, прижав к ладошки ко рту. Над спящей Марылей кружилось легкое облако, которое то принимало какие-то нечеткие очертания, то снова рассеивалось легкой дымкой.
Неизвестно, сколько продлилось бы оцепенение Мироси, если бы Марыля не повернулась во сне. Дымка тут же стала плотнее, словно сгустилась, и полупрозрачный силуэт потянулся к лицу девушки. «Душу выпьет!» — испугалась Мирослава и, что есть силы, запустила в дымку первое, что попалось под руку. Это оказался небольшой железный ключик от шкатулки с намистом и прочими девичьими радостями. Вернувшись в свой покой, Мирослава поснимала украшения и сложила их обратно в шкатулку. Склоки склоками, а всякому добру — свое место.
Столкнувшись с железом, морок вздрогнул, словно от боли, а потом снова сгустился.
- Аминь! Аминь! Аминь! — Зашептала Мирослава, припоминая, что ночного летавца можно «зааминить». Оставалось только молиться, чтобы это был именно он. Потому что спасения от остальных бесов Мирослава не знала, как ни крути, а она — не храмовник.
Сложно сказать, сработало или нет, но дымка рассеялась. Куда она делась, Мирося с перепугу не заметить не успела. Может, вытянулась в окно, которое в пылу ссоры вчера притворили неплотно. А, может, Миросе просто показалось спросонку?
Мирослава уже почти уговорила себя, что все привидевшееся было только сном. Сотворив знак Творца, она встала и пошлепала босыми пятками к столику с едой. Но случайный взгляд, брошенный в окно, заставил отложить едва надкушенный кусок хлеба и вздрогнуть. За окном клубился туман.
Скорее всего, это был просто туман. Самое обычное дело поздней весной и ранним летом. Но Миросе, взбудораженной вчерашним вечером и неспокойным пробуждением, все казалось значительно хуже.
Осенив себя и спящую сестру знаками Творца, Мирослава прямо как была, в одной сорочке побежала к родительской спальне.
- Татусю, мамусю, то я, Мироська, — лихорадочно зачастила она в приоткрытую щель двери. — мамусю, там с Марыськой что-то не то. Гляньте, бо мне страшно!
- Что с Марыськой? Горячка? Бегунка? Съела чего-то не того? — Деловито начала расспросы пани Малгожата, на ходу заправляя волосы и накидывая кафтан.
- Ой, не знаю, мамусю! — Мирослава торопливо шептала, спеша по коридору вслед за матерью. — Я проснулась, а над Марыськой что-то такое… И к устам тянется. А она спит. А я его зааминила. А оно пропало. А оно такое…
- Так. Стой. — Пани Малгожата резко остановилась и строго посмотрела на дочку. — Может, тебе просто приснилось чего? Ты и испугалась.
- Не знаю, мамусю, — Миросе уже и самой начинало казаться, что это все было сном. — Но Вы хоть гляньте, ладно? Вдруг, оно там опять, а Марыська сама. А мне страшно…
- Ох, дитя ты дитя. — Пани Малгожата покачала головой. — Говорила я твоему отцу… А! — Она раздраженно махнула рукой и пошла к девичьему покою, мысленно досадуя на своего Януша. Говорила ж ему, что хоть и шестнадцать Мироське скоро, но разбаловали они ее, младшенькую. Она ж и разбаловала, пока он с Лукашиком носился. Деваха в возраст вошла, а туда же, сказкам верит.
Пани Малгожата почти убедила себя, что Мирославе просто приснился плохой сон, когда из-за неплотной прикрытой двери раздался Марысин стон. Казалось бы, стон и стон, мало ли чего привидится доброму человеку во сне. Только пани Малгожата, услышав его, замерла с рукой, протянутой к двери. То, от чего стонут вот так, невинной девице и во сне сниться не должно.
- Миросько, — шепотом обратилась мать к Мирославе, все еще стоящей у нее за плечом. — Беги к отцу и неси сюда его шаблю. Только быстро и тихо.
- А если тата проснется?
- Тогда скажи, чтобы сам нес. Только быстро и тихо.
Выждав, пока босые пятки прошлепают по дубовым доскам в сторону их с мужем покоя, пани Малгожата резко распахнула дверь.
В покое, как и ожидалось, не было никого. На постели, разметавшись, лежала Марыля. Ни возня сестры, ни вошедшая мать не нарушили ее сна. Пристальным взглядом окинув комнату, пани Малгожата сотворила знаки творца. Сперва над собой, потом благословляя помещение. И только после этого переступила порог. Еще раз оглядев спящую дочь, пани Малгожата прошептала короткую молитву и, благословив Марылю, осторожно тронула ее за плечо.
- Мары-ысю, Марысенько! А ну, просыпайся, малютко.
Дочь не отозвалась. Тогда пани Малгожата снова тряхнула ее за плечо, на этот раз покрепче.
- М-м-м? — Вопросительно промурчала Марыля, открывая глаза. — Мамо? Что-то случилось?
- Да вот, я у тебя хотела спросить, что… — пани Малгожата на миг осеклась, мельком взглянув в сторону окна. За окном клубился туман. Обычный предутренний туман. Обычный? Женщина тряхнула головой. Почему-то ей казалось, что когда ее разбудила Мирося, лунный свет ярким лучом пробивался сквозь щель в ставнях.
- Что спросить, мамо? — Вопрос Марыли снова вернул пани Малгожату к прежним заботам.
- Спросить хотела, как ты себя чувствуешь, деточка. — Заботливо, словно разговаривая с больным ребенком, спросила мать. — Ты так неспокойно спала. Может, болит чего? Или приснилось что-то недоброе?
- Все хорошо, мамусю. — Подозрительно кротко ответила Марыля, опуская глаза, чтобы не встречаться с матерью взглядом. Но от той не укрылись ни лихорадочный блеск глаз, ни искусанные губы.
- А что тебе снилось, доченько? — настойчиво переспросила она.
- Да что вы все ко мне прицепились?! — Неожиданно взвилась Марыля. — Тата ни за что ни про что вцепился. От Мироськи с ее поучениями спасу нет. Теперь ты по ночам проверять вздумала! Что вы все от меня хотите?!
В этот момент дверь в комнату приоткрылась, впуская Миросю и заспанного пана Януша. Наученный жизнью не задавать в подобных случаях лишних вопросов, пан Януш бесшумно, как для его стати, ворвался в комнату. На шляхтыче была одета одна длинная рубаха, зато в руках сверкала остро наточенная сталь. Мирослава держала в руках горящую свечу.
Отблеск живого огня сверкнул на добром железе, и пани Малгожата вздрогнула, обернувшись к окну. На миг ей почудилось, что за окном раздался разочарованный крик. Женщина тряхнула головой и окинула взглядом домашних. Ни пан Януш, ни девочки даже головы не повернули в ту сторону. Похоже, и правда послышалось.
- Мамо? Тата? — Голос Марыли звучал сонно, словно она проснулась не несколько минут тому назад, а вот прямо сейчас, только что. — Случилось что?
- Малгосю? — В свою очередь обратился к жене пан Януш, не спеша опускать оружие.
- Да вот… — Пани Малгожата замешкалась. Не рассказывать же о том, что послышалось да померещилось? Негоже шляхетной пани в хлопские сказки верить. С другой стороны, при самой Пуще сидят, как тут не поверишь? — Померещилось мне, Яночку. Недоброе что-то померещилось.
И мне померещилось. И Миросе померещилось. Да вот чудо-то какое, обеим — то же самое. Сходи-ка ты, пане мой, оденься. А я пока с девочками посижу. Только сам сходи, шабля пусть тут побудет.
И пани Малгожата с недобрым прищуром глянула в сторону окна. Если кто и сомневался, что эта дородная шляхтынка сумеет применить грозное оружие, защищая своих детей, подобный взгляд рассеивал все сомнения.
Не успел пан Януш выйти, как пани Малгожата снова спросила, пристально вглядываясь в старшую дочь. — Марысенько, золотце, а что тебе снилось?
- Не помню, мамусю. — Марыля выглядела растерянной и немного напуганной всей этой кутерьмой. — Вроде, хорошее что-то. Так сладко спалось, даже просыпаться не хотелось. А что случилось-то?
- Миросю, а о чем вы с Марысей тут вечерами болтали? — Обратилась женщина уже к младшей дочке.
- Да-а, так. Обо всем. — Мирося покраснела. Она понимала, что речь идет о чем-то важном, поэтому врать нельзя ни в коем случае. Но как знать, что в их разговорах было важным, а что — нет? Расскажешь, как Марыська женихами меняться предлагала, сестру, чего доброго снова накажут. А та еще обидится, скажет: «Зачем нажаловалась?».
- А о хлопе пришлом, рыцаре этом заморском, говорили? — Цепкий взгляд пани Малгожаты переходил с одной дочери на другую. По их лицам она уже понимала, что да, говорили.
- А о ком еще говорили?
- Мамо! — Возмутилась Марыля.
- Мамусю! — Не отстала от нее и Мирослава. — Ну так, посплетничали чуток о кавалерах. Разве ж грех в этом какой? — Она осеклась, вспомнив, что пан храмовник вообще-то осуждал сплетни как грех, и поспешила добавить. — Ну, разве ж грех такой большой?
- Большого греха, вроде, и нет. — Рассудительно подтвердила пани Малгожата. — А только надо мне точно знать, что вы о них говорили? Может, что особенное поминали?
- Да нет…, вроде. — Марыля потупилась.
- Да, вроде… нет. — Согласилась с ней Мирослава. — Марыся только за свадьбу переживала, но то такое…
- О чем переживала? — Мать снова повернулась к старшей дочери. Та промолчала, только тайком попыталась показать Мирославе кулак. — Так о чем?
Пани Малгожата повернулась к Миросе, надеясь что та напугана не меньше ее самой (не зря же подняла тревогу среди ночи) и не станет врать. Но Мирося растерянно переводила взгляд с матери на сестру.
- Ну, голубки мои? — В комнату все так же бесшумно вошел пан Януш. Он уже был вполне одет и даже подпоясан. Осторожно взяв у жены из рук оружие, он притворил за собой дверь и поудобнее уселся на Миросину кровать. Огляделся по-хозяйски, нашел еще один подсвечник, и вскоре уже две свечи освещали небольшой покой.
- До чего вы тут договорились? — Спросил пан Януш, в первую очередь, у жены.
- Пока ни до чего, Яночку. — Вздохнула та. — Молчат, рыбки мои.
- Добро. — Пан Януш внимательным взглядом окинул комнату. Убедившись, что все, на первый взгляд, в порядке, начал с другого конца.
- Миросю, а расскажи-ка ты нам, с чего ты всполошилась. Вот с самого начала и расскажи. Что было, что показалось, чем встревожило.
Мирослава, уже и сама не рада была, что затеяла весь переполох. Но деваться было некуда. К тому же, смотреть в сторону окна было все еще страшно. Может, если тата сейчас посмеется над ней и скажет, что все это — чушь, станет немного легче? И ледяные коготки, вцепившиеся в сердце, растают?
- Мы с Марысей вчера повздорили. — Мысленно умоляя сестру понять и простить начала Мирослава. — Марыся очень переживает, что Лукашик, ну, не наш Лукашик, понятно, а Ясновский — не кавалер.
- А тот хлыщ в драных сподних, значит, — кавалер? — С ходу уловил мысль пан Януш.
- Нет, тато, Вы все не так поняли… — Мирослава с досадой всплеснула руками. Ну как тут все расскажешь, чтобы не подвести Марысю по наказание?! — Мы не о нем говорили. Так просто… о хлопах. О свадьбе, об ухаживаниях. За кого лучше замуж идти…
- Тфу на вас! — Пан Януш с досады и правда чуть не сплюнул на пол. — Просватанные невесты, а ведут себя, словно две хлопки в оборе.
- Яно-очку, — жена осторожно взяла пана Соколувского за рукав. — Да когда ж паннам и поговорить о таком, как не перед свадьбой? Раньше ж оно не надо, а потом — не интересно, а потом дети пойдут — уже и некогда.
- Ну, и договорились. — Буркнул ей в ответ муж. Но уже совершенно беззлобно. — А дальше?
- Ну, поговорили чуть-чуть, как да что, да как оно потом будет. — Мирося говорила все тише, прямо чувствуя, как под злым взглядом сестры опускаются плечи. — А потом поспорили чуток. Ну, и спать пошли.
- Так «чуток». — вставила свое слово мать, — что и поужинать забыли? Отец вас на хлеб и вод не посадил, так сами себя наказали?
- Ну, забыли. А ночью проснулась я от того, что есть хочется…
Дальше последовал детальный пересказ всего, что Мирося увидела, что ее так испугало, чего испугался ночной гость.
- Ключом говоришь, в него кинула? — Одобрительно взглянул на дочь пан Януш. — Сама придумала или слышала где?
- Само придумалось. — Не стала скрывать Мирося. — Первым кинула, что под руку попалось.
- А и ладно. Нечисть всякая, она каленого железа боится почти так же, как знака Творца. Когда наши предки Творца еще не знали, только железом и спасались. И что оно?
- Не знаю. Рассеялось ненадолго. И… — Мирося помялась, не зная, как лучше облечь свою мысль в слова, — … Мне показалось, ему было больно.
- Оно кричало? Или звук какой был? Или покорежило его? — Теперь уже пани Малгожата вцепилась в слова, словно надеясь услышать что-то, что подтвердит ее догадки.
- Не знаю. — Мирослава пожала плечами. — Мне показалось, что ему было больно. А почему так показалось, не знаю. И еще, — вспомнила она, — окно было открыто. А я даже не помню, закрывали мы его с вечера или нет.
- Ты сейчас окно сама закрывала? — тут же встревожилась пани Малгожата. — Ничего не мешало? Ветер там, туман…
- Нет, вроде, ничего. Но я как ключом в него кинула, так сразу его зааминила. А потом думала уже, померещилось, а за окном такой туман сгустился… Мне так жутко стало. Сразу все старые басни вспомнились. — Марыся, до того момента не проронившая ни слова, только хмыкнула.
Пани Малгожата приникла у мужниному уху и что-то быстро-быстро зашептала. Тот слушал, хмурился, поглядывая то на одну дочь, то на другую. Потом спросил строго.
- Ты, Марысько, не хмыкай. Не дитя уже, должна понимать, что не все в тех баснях — ложь. А Творец, он хранит тех, кто сам о себе не забывает.
- А скажи-ка, Марысю, — снова вступила в разговор пани Малгожата, а ты на этой неделе вечером не гуляла ли во дворе? Или за стенами? На звезды не смотрела?
- Нет. — По лицу Марыли было видно, что не врет. Да и, собственно, пани Малгожата сама вспомнила, что в ожидании налета пан Януш в последнее время придерживал дочек дома.
- О чем ты думаешь, Малгосю? — Поинтересовался пан Януш.
- Да вот, думаю, не видела ли Марыся Змия? Может, падающей звездой пролетал над дворищем, да ее и зацепил?
- Дак, девиц, вроде, не он цепляет? Или…? — По лицу пана Соколувского набежала тень. Мирося испуганно пискнула, понимая, что сыну дорогого друга «порченную» невесту отец не отдаст. И тогда Марыське только в кляштор… Ну, или в омут, да чтоб поглубже.
- Нет, нет… тату, Вы чего?! — Марыля испуганно замотала головой.
- Та ну, Яночку, когда б она успела. — Вступилась за дочь и пани Малгожата. И тут ее осенило.
- Марысенько, доченько, а не находила ли ты недавно чего интересного? Колечка там, или другой побрякушки?
И, не дожидаясь дочкиного ответа, кинулась к стоящему тут же дочкиному сундуку. Вытянула шкатулку и высыпала ее содержимое на стол. Хотя, Марыля уже и сама начала догадываться, что все не так просто.
- Колечко нашла. Серебряное. — Шепотом ответила она матери.
- Где нашла? Почему не сказала? Может, хозяйка искала, да не нашла? — Пан Януш тут же начал докапываться дальше.
- Сперва не успела. Почистить хотела, получше рассмотреть перед тем, как мамусе показать. А потом забылось как-то, напали ночью, да и все пошло не так.
- Это? — Требовательно спросила пани Малгожата, толстой вязальной спицей выуживая из кучки колец тоненький ободок. Маленькая змейка, свернувшаяся кольцом. В неровном свете свечей Миросе показалось, что зеленый камешек, вставленный в глаз змейки, сверкнул насмешливо.
- Оно.
- Где нашла?
- Под стеной, у оборы. Я о камешек споткнулась, а оно само мне под ноги выкатилось. — Марыля вздохнула. — Я думала попервах, кто-то из хлопок обронил. Может, подарок от кавалера какого. Может, шляхтыч заезжий какой отблагодарил за потеху, ну, кто к отцу приезжал. Думала поспрашивать, а потом присмотрелась, камешек дорогой, заморский. Такие хлопкам не дарят.
- А если гостья обронила? — Строго покачала головой пани Малгожата.
- А гостьи у нас поза оборами не хотят. Что там делать гостям? На навоз любоваться? — Марыля развела руками. — Да и искать бы начали, если бы кто-то из гостей колечко потерял. Хоть раз, да спросили бы. Вот я и подумала, может, оно там еще с бабкиных времен лежит? Черное все было? Я долго мелом оттирала.
- Понятно.
Пани Малгожата тяжело вздохнула. Причина беды становилась понятной. Оставалось придумать, как отвадить Змия от Марыли, пока не стало поздно, если еще не стало. Ведь, как всем известно, приходит Змий не только к «нечистым» девицам ли вдовам, слишком сильно тоскующим по любимому. Он приходил еще и к тем, кого заманивал подметными подарками.
- Ты его, колечко это, хоть благословила перед тем, как поднять?
- Так я ж не знала, что это колечко. — Потерянно отозвалась Марыся. — А потом и забыла про него. Тем более…
- Сны стали сладкие сниться? — Пани Малгожата допытывалась, ничуть не смущаясь мужа. А вот Мирося с Марылей обе покраснели. — Кавалер какой, пристойный?
- Да… — Тихонько прошептала Марыся.
- И что он делал во сне, кавалер твой?
- Ручки целовал. Обещал весь свет мне под ноги кинуть. Называл красавицей и его путеводной звездой. Просил не спешить со свадьбой, его дождаться.
- Фу-ух, — Пани Малгожата выдохнула с ощутимым облегчением. — И чуть не дождалась. Кланяйся отцу в ноги, дуреха, что вовремя разгневался да вас уму-разуму учить вздумал. Да сестре, что, за тебя вступаючись, сама под отцовский гнев попала и без обеда осталась. Не проснись Мироська от голода, была бы беда. А так, — она торопливо сотворила обережный знак, — Творец миловал.
- И что теперь будет? — Испуганно спросила Марыся, понимая, что нечаянно стала мишенью злых сил.
- А ничего не будет. — Пани Малгожата уверенно завернула подметное колечко в вышитый платок. Еще и красной шелковой лентой перевязала. — Колечко мы в храм пожертвуем, на украшение святыни, там ему самое место. Ты на следующей службе храмовнику покаешься и поблагодаришь Творца за защиту. Я вам еще девку пришлю из хлопок молодых, чтобы ты в покое одна не оставалась.
- А я, — Пан Януш, выслушав весь план, погрозил закрытому окну кулаком, — Над окном шаблю мою любимую повешу, еще дедовскую. С которой он в семи святынях службы отстоял и которой, говорят, самому болотному бесу голову срубил. Повешу, чтобы падала на шею кажному, кто без просу в окно морду сунуть задумает.
Помолившись и поблагодарив Творца за чудесное спасение, семья Соколувских разошлась по своим покоям. Остальным членам семьи решили ничего не говорить, чтобы зазря не тревожить Зосю. Но Мирослава почему-то была уверенна, что Гжегошу отец так и так все расскажет. Только тихо и по-своему, по-воински.
Когда родители ушли, Марыля уткнулась носом в подушку и расплакалась. После всех волнений у Мирославы даже не было сил выспрашивать, плачет сестра от страха, от обиды или от облегчения. Даже есть перехотелось, только спать. Некоторое время Мирося еще сидела на постели, подозрительно косясь на окно, и раздумывала, стоит ли ложиться?
Ей казалось, что эта ночь длилась ужасно долго. И девушка опасалась, что стоит сейчас прилечь, как мать с рассветом придет будить. Разлеживаться до обеда в хозяйстве Соколувских не позволялось никому. Но глаза закрывались сами собой, а зевки Мирослава уже даже не пыталась сдерживать. Подозрительно покосившись в сторону окна, девушка осенила себя и, на всякий случай, сестру знаками Творца и залезла под одеяло. Не станет она подходить к этому окну, сколько бы там не осталось до рассвета! И пусть оно, что бы там не таилось, не надеется.
- Бе! — Мирося совершенно по-детски показал окну высунутый язык. — Что бы ты ни было, уходи, откуда пришло. А то если татко шаблей не приложит, я Боруту попрошу. Ядзвинам, говорят, сам черт не брат. Он тебе сам вломит, а потом еще твоему хозяину нажалуется.
И Мирослава, как пан Януш перед этим, погрозила окну кулачком.
- Миросько, ты там чего бубнишь? — Шмыгнула носом Марыля, не поднимая, впрочем, головы.
- Спи, Марысенько, — отозвалась Мирослава. — Это я так, сама с собой. Взбудоражилась, все никак не улягусь. Спи.
Уже сквозь сон панне показалось, как со стороны окна донесся тонкий металлический звон и недовольное шипение. Не отрывая головы от подушки, она снова подняла руку и погрозила окну кулаком. Утром Мирося не могла с уверенностью сказать, слышала ли она озадаченный хмык или ей почудилось во сне. Главное, что Марыля перестала чудить и все снова пошло своим чередом.