Глава 7

Обратная дорога показалась мне мучительно долгой. Слишком яркий свет в вагоне, чересчур суетливый, плотный мужчина на соседнем сидении, очень шумная семья с детьми на противоположном ряду.

Я закрыла глаза, пытаясь отрешиться от всего. Очень хотелось побыть в одиночестве и в тишине и, наконец, осознать то, что я сделала. Меня снова мучили сомнения и даже червячок сожаления опять поднял голову, пытаясь куснуть побольнее. Тряхнула волосами, прогоняя, бесполезные теперь, мысли. Что сделано, то сделано. Отступать поздно. Да и не стану я. Хочу посмотреть в глаза гюрзе, увидеть, как будет таять в них торжество и уверенность. Не на ту ты нарвалась, Айше. Рано радовалась.

Сергей Ильич пообещал сделать всё быстро. Возможно моё участие в этом даже не всплывёт и никто не узнает, почему гюрзе отказали и выставили в двадцать четыре часа из страны. Вот только смогу ли я врать Мише? Смотреть в его глаза и делать вид, что ничего не знаю, не ведаю. Не уверена, что у меня получится.

Кажется, я смогла задремать, потому что мне вдруг приснился отец. Я маленькая, в светлом платьице бежала к нему по траве, а он, присев на корточки, распахнул руки, приглашая к нему в объятия. Молодой совсем, красивый, в белоснежной рубашке и небрежно распущенном галстуке. Смотрел на меня с такой любовью! И радостно улыбался. Я поняла, что страшно соскучилась по нему.

Мы уже несколько лет совсем не общаемся. Вернее, он мне звонит, а я не отвечаю, только отделываясь короткими сообщениями, что у меня всё в порядке. Однажды отправила ему фотографию. Нашу с Мишей. Свадебную. И написала, чтобы денег больше не присылал, обо мне есть кому позаботиться. Теперь у меня муж. И фамилию Корзун я сменила на Мишину. Родионова.

Сергей Ильич сказал, что я слишком строга к отцу. За столько лет можно было бы простить и помириться, тем более это было их общее с мамой решение. Но я никак не могла переступить через себя. Если мамино решение я с трудом, но приняла, то понять отца не смогла.

У нас была очень дружная семья. Мои родители любили меня, баловали, особенно папа.

Молодой, перспективный работник МИДа, первые годы он начинал свою карьеру в соседней стране, бывшей союзной республике.

Я была совсем маленькая и не понимала разницы в России я у бабушки сейчас, или с родителями в другой стране. Все вокруг, на улице, в магазинах, в кинотеатрах, говорили по-русски. И в первый класс я пошла в русскую школу.

Когда отца перевели в другую страну, меня отправили к папиной маме в Санкт-Петербург. Здесь я окончила школу и поступила в университет. А на первом курсе вернулась мама. Одна. Сильно похудевшая, осунувшаяся и совершенно потерянная. Папа получил новое назначение. В Австралию. Мама с ним не поехала. На мои вопросы отвечала неохотно, как-то невнятно. Только бабушка, мамина свекровь, тайком плакала и окружила её невероятной заботой.

Я ничего, ничего не знала до самой маминой смерти. От меня скрывали. Мамину слабость списывали на депрессию и хроническую усталость. До последнего не рассказывали, что мама смертельно больна, что жить ей осталось, по самым хорошим прогнозам, несколько месяцев. Что они развелись с отцом и мама вернулась сюда доживать, а отец женился на другой, чтобы не потерять отличное назначение, о котором мечтал много лет, к которому шёл. И в Австралию он уехал уже с другой женой.

Мама сама приняла такое решение — вернуться в Россию и последние месяцы провести рядом со мной. Но отец! Как он мог бросить её в самую трудную и страшную минуту? Карьера дипломата оказалась дороже любимой женщины, с которой он прожил столько лет? Разве это не предательство?

Когда маме стало совсем плохо, она уехала на свою родину, к единственному брату. Отдохнуть и набраться сил, как она мне объяснила, нежно гладя по голове, как маленького ребёнка. На самом деле она уезжала умирать.

Через месяц позвонил дядя Саша, мамин брат, и сказал, что мамы больше нет.

Там на похоронах, я узнала правду. Отец и рассказал. Это была наша последняя встреча. Я заявила, что с этого дня я круглая сирота, у меня больше нет не только мамы, но и папы.

И вот сейчас я поняла, что страшно соскучилась по отцу. Мне его очень не хватает. Как он там? Счастлив ли со своей второй женой? Сергей Ильич сказал, что детей в новой семье у отца нет. Почему? Жена у папы моложе него на десять лет. Так ли всё хорошо в его жизни, как выглядит со стороны. Наверное, пришло время позвонить ему. Попытаться поговорить. Или я просто хочу услышать, что он меня по-прежнему любит, что я его снежинка? Мне нужна чья-то поддержка. Поверить, что хоть отцовская любовь ко мне неизменна, не умерла, несмотря ни на что.

Сапсан прибыл в Питер поздним вечером, когда город ещё шумел и сверкал, но уже вяло, словно готовился ко сну. Увидев на перроне Мишу, я ничуть не удивилась. Хотя мой телефон стоял на беззвучном, и я не ответила ни на один его звонок, я знала, что ему известно, где я. Все мои жучки-маячки были на месте. Миша мог с точностью до метра, найти меня в любой точке страны.

Молча помог выйти из вагона, не сказав ни слова, приобнял за плечи, довёл до припаркованной на стоянке машины, молча усадил в салон. И только когда сам занял водительское место, вопросительно приподнял брови.

— Зачем ты ездила в Москву, Лин? Почему не предупредила?

— Папин коллега прилетел на два дня. Привёз мне подарок от отца.

Вот ты и научилась врать, Лина.

Впервые у меня появилась тайна от Миши. Я привыкла ничего не скрывать от мужа. Да и нечего было. Я всегда была перед ним открыта как на ладони. Что мне было таить от него? Сколько я потратила на платье или новые сапожки? Что забыла принять лекарство или просидела лишний час перед компьютером? Пока его не было, не выходила из квартиры два дня, потому что испугалась, что мужчина восточной наружности внимательно рассматривал меня в очереди на кассе супермаркета? Миша всегда был тем, с кем я делилась своими радостями и горестями. Единственным мужчиной, которому я полностью доверяла. Он знал меня как облупленную.

— Вы помирились? — недоверчиво осмотрел меня с головы до ног.

— Наверное, пора. Он родной мне человек. Самый близкий.

Миша сглотнул, нахмурился, но комментировать не стал. Только кожаная оплётка руля жалобно скрипнула под его пальцами. Раньше, самым близким мне человеком, я называла мужа.

— Оставишь мне утром машину? — перевела я разговор. — Юру в реабилитационный центр повезу. У него завтра бассейн и массаж.

Раньше у нас, у каждого была своя машина. У меня юркий, беленький Мини-купер, а у Миши не новый, но отличный, немецкий внедорожник. Я продала свою малышку, когда мы собирали всем миром деньги на покупку нормального жилья для Юрки.

Юра детдомовский. Родных у него нет. Совсем. Подкидыш. У него была квартира в Ярославле, полученная от государства после выпуска из детского дома. Когда Юра поступил на службу и перебрался в Питер, квартиру он продал, но на эти деньги смог купить здесь только комнату в общежитии. Пятый этаж, общий коридор, общий душ и туалет в конце коридора. Совершенно невозможные условия для человека в инвалидном кресле.

Поэтому из госпиталя я забрала его к себе, в нашу с Мишей квартиру. Тяжёлые было время для нас обоих. Юрка ни в какую не хотел принимать мою помощь и уход, и мы здорово цапались с ним. Но отправить его в общагу, где в каждой первой комнате жили мигранты из южных республик, а в каждой второй бухали местные маргиналы, я не могла. Вот тогда и кинули клич среди парней на сбор денег для покупки квартиры. Что-то было накоплено у Юры, я продала свою любимую машинку, остальное собрали сослуживцы и мы купили ему отличную однушку.

— Лин. — поморщился Миша. — Юрка прекрасно справляется сам. Может, хватит его опекать? Когда ему нужно, он сам на такси ездит. Ты ему не нянька. Ты сделала для него всё, что могла. Дай ему возможность жить самостоятельно.

— Не нянька. — легко согласилась. — Он мне друг. Знаешь, если бы не забота о нём, я, наверное, не пережила твою пропажу тогда. Юрка и его беда не дали мне загнуться.

— Я вернулся. — Миша протянул руку и легонько сжал мою ладонь. — Юрка вполне здоров. Всё закончилось, родная.

— Не для меня, Миш.

Не стала отбирать руку, просто отвернулась. Смотрела на мелькающие за окном дома, редких, припозднившихся прохожих, подмигивающие огни светофоров.

— Ты поговорил с Айше? — её имя хотелось выплюнуть, как комок горькой желчи.

— Лин, твой телефон весь день молчал, ты не ответила ни на один мой звонок. — муж бросил на меня хмурый взгляд. — Я приехал домой, а тебя нет. Выяснил, что ты вообще в Москве! Думаешь, я мог ещё о чём-то переживать?

— А ты переживал?

Миша остановил машину, припарковавшись у первого попавшегося дома, несколько секунд смотрел в лобовое стекло, сжимая до побелевших пальцев руль, потом развернулся ко мне.

— Я испугался. Вот прям до чёртиков струхнул, что ты ушла от меня, Лин.

Муж, привычным жестом потёр лоб, он всегда так делал в минуты нервного напряжения.

— Не поступай так больше. Пожалуйста. Не сбегай.

Не могла видеть его таким. Встревоженным, обеспокоенным, волнующимся за меня. Слишком сильно триггерило. Наше прошлое так и не отпустило нас. Я по-прежнему испытывала панику, при малейшем шуме и чужих здоровенных мужиках, а Миша… у него была своя боль и страх — что окажется далеко и не успеет прийти мне на помощь.

— Я всё понимаю, Ангел. Я причинил тебе боль. Но между мной и Айше ничего нет. Она не нужна мне. Я помог ей освоиться и это всё, чтобы она там не плела тебе! Если бы можно было исправить, всё сделал бы по-другому. Но теперь как есть. Знаю, нужно было тебе сразу рассказать, но решил, что не стоит этого делать. Незачем тебя волновать лишний раз. Да и Айше…могла рассказать…

— Решил скрыть свою грязненькую тайну? Говори уже как есть, Миш, называй вещи своими именами — ты меня предал! — сжала пальцы в кулак так, что ногти впились в кожу, царапая её. Жгучая ревность, обида снова захлестнули с головой.

— Прости. — Миша положил ладонь на мой затылок, притянул и уткнулся лбом в мой лоб. Я видела, как ходят желваки на его лице, как горят глаза, которых он не прятал, смотрел прямо, выворачивая мне душу. — Я люблю тебя, Лина. Никто мне нахер, кроме тебя не нужен. Я дурак, козёл, сволочь, подлец, тварь. Называй как хочешь, плюнь мне в морду, если хочешь! Ударь! Только не отворачивайся от меня, не закрывайся. Что мне для тебя сделать, Лина? Что, что бы тебе стало легче, спокойнее? Скажи, я всё сделаю!

Я слизнула с губ солёную слезинку, сама не заметила, что плачу, и тяжело вздохнула, пытаясь поглубже протолкнуть горечь. Я уже всё сделала сама. И боюсь мужу это не понравится.

— Поехали домой, Миш. Я устала.