14.3

Оказавшись в комнате, сначала открыла коробку поменьше и, как и ожидала, обнаружила в ней туфли. Удобные кожаные лодочки, которые, к счастью, пришлись мне впору, и я блаженно зажмурилась, избавившись от неудобных шпилек.

После чего сняла крышку с подарка «Десмонда», увидела, что находится в коробке, выругалась. Открыла последнюю, к которой прилагалась короткая записка от его мируарства: «В качестве компенсации. Надеюсь, вы наденете его завтра», и выругалась еще раз.

И как это все понимать?

Ладно, Деслани. Та почему-то считает себя вправе навязывать мне свой вкус и тряпки, купленные на деньги Десмонда. На ее подарок можно было банально не обращать внимания, закрыть коробку и задвинуть под кровать. Но вот подарок Демаре… Каким он вообще думал местом, покупая мне дорогущее платье от мирэль Малори — Коко Шанель по-ньеррски?! Явно не головой, а…

А про другие места Алмазного короля тебе, Ира, думать вредно.

Я продолжала пялиться на ярлык с витиеватыми инициалами известной модельерши, пришитый к внутренней стороне платья (Селани затащила меня в ее бутик, а я из него, увидев цены, выскочила как ошпаренная), и размышляла о том, как мне все-таки быть. По-хорошему следовало вернуть оба подарка, тем более что платья оказались… одинаковыми. Даже размеры совпали. Но после возвращения фидруара… Да, наверное, глупо, но мне вдруг захотелось сделать Фернану приятное.

Когда он забрал Реми, я страшно на него злилась, почти что ненавидела, хоть и пыталась убедить себя в том, что он прав. Что нужно было сразу рассказать о находке и спокойно принять любое его решение, ведь это его дом и его дети, но мысли о звереныше не отпускали. И сердце за малыша болело.

Я старательно гнала от себя эти мысли, убеждая себя в том, что Демаре поступил правильно, а я прокололась, но в глубине души… в общем, в глубине души я до сих пор считала, что сделала слишком мало, чтобы вернуть Реми.

Но вот теперь он здесь, с нами, и завтра близняшки будут без ума от счастья.

А сегодня без ума я. Тоже от счастья. Из-за фидруара.

Ага.

Выглянув в коридор и убедившись, что на горизонте нет ни вездесущего Жаббена, ни девочек (Анаис их так быстро из кухни не выпустит), закрыла дверь и, подгоняемая любопытством, стала раздеваться.

Платье село идеально. Насыщенного фиолетового цвета, искусно расшитое стеклярусом, создававшим на ткани сложный абстрактный узор, оно выглядело в меру нарядно и о-о-очень богато. Вырез скромный, колени кокетливо прикрыты бахромой, струящейся из волнообразного подола. К платью прилагался… эм-м-м, головной убор. Тонкая бархатка, только не для шеи, а на лоб, украшенная фиолетовыми перышками и экзотическим цветком.

Ни одно из моих платьев с этим и рядом не валялось (или скорее не висело), но я продолжала сомневаться. Это когда и хочется, и колется. И… хочется гораздо больше, чем колется. (3303c)

Если верить всемирно известному поэту, единственный способ избавиться от искушения — это уступить ему. Так, может, я завтра возьму и уступлю? Надену раз и успокоюсь. И Демаре с Шертонэ останутся довольны.

Впрочем, делать довольной Селани мне совершенно не хотелось. Но платье оказалось чудесным! А искушение слишком непреодолимым.

Разумеется, под кровать отправилась коробка от липового Десмонда, в то время как подарок его алмазного величества был аккуратненько повешен в шкаф. В последний раз проведя по блестящей ткани пальцами, я закрыла его дверцы и отправилась на кухню, вместе с близняшками любоваться кондитерским шедевром, который создала к их дню рождения Анаис.