Глава 34

В среду велела Максу подъехать к одиннадцати – нужно было прошвырнуться по магазинам, обновить гардероб. Москва всё-таки, не хухры-мухры!

А когда села в машину, сразу поняла, что прошлой ночью он безбожно нажрался.

– У-у-у… Тебе за руль-то хоть можно? Разит за километр…

Макс виновато улыбнулся и открыл все окна.

– Можно. Просто вот, только-только, глаза продрал, и поесть ещё не успел.

– Зашибись. Ты гаишнику, если что, тоже так скажешь?

– Да ладно, нормально всё будет. Сейчас завезу тебя в ЦУМ, а сам в столовку там, неподалёку, забегу, супчиком каким-нибудь закинусь.

– Блин, Макс… Вот правильно Денис сказал, что ты раздолбай! – И замолчала, соображая, что делать.

А что делать – ночью уже уезжаю, дел ещё хренова куча, которую надо разгрести до шести, ибо клиентов и тренировки никто не отменял, тем более в преддверие недельного «загула» А ещё к матери заехать, а ещё чемодан собрать. Долбануться можно, каждая минутка на счету! И до полного счастья не хватало только Максу прав лишиться, а тачку на штрафстоянку загнать, ага… Тогда Денис не только его, но и меня за компанию уроет. Распахнула дверь:

– Ладно, пошли!

– Куда?

– На кудыкину гору! – огрызнулась я, выбираясь из машины. – Супчик жрать!

– Не понял… – обалдело глянул он на меня, – к тебе что ли? Я не пойду!

– Ты издеваешься, Макс? Быстро пошли, я сказала!

– Да ну на хер, Люд! Я лучше вон до ларька дойду, доширака возьму, чем Батя узнает, что, я у тебя был.

– Макс! – я только что не добавила «к ноге!», но в целом окрик вышел именно таким. Опомнилась, сбавила тон: – У меня реально время поджимает. Кончай ломаться, а?

Он ходил по квартире, как по музею, а я смотрела на его обалдевшее лицо и думала о том, что какие-то четыре месяца назад и сама была такой же.

Правда Максу, в отличие от меня, было наплевать на цвет обоев и двухуровневый потолок, его больше заинтересовало, как устроена скрытая подсветка, огромный телек и холодильник.

Когда я позвала его за стол, он смутился немного, присел на краешек стула… Только что руки на коленки не положил, воспитанный мальчик, блин. Алкаш, хренов!

– Ну и по какому поводу пьянка была? Несчастная любовь? – не сдержала я любопытства, ставя перед ним тарелку с ухой. Из сёмги, между прочим. Для Дениса старалась, а в итоге, как всегда – он если пару раз поел, то хорошо. Даже удачно, что Макс с похмелья, а то было бы жалко выливать. А так, как раз самые смачные остатки ему достались.

– Ну, скажешь тоже… – кажется, он сожрал этот суп взглядом ещё до того, как я подала ложку. – Кореша в армию провожали. Святое дело.

– Набухаться?

– Да ладно тебе. Просто не рассчитал. Но проводить надо было нормально, кто знает, может, в последний раз виделись.

– С чего вдруг?

– Чечня.

Он сказал это так просто, вылавливая из тарелки жирненький кусочек рыбы, что прозвучало, как «простуда», например. Ну, что-то такое банальное, от чего никуда не денешься, а на работу ходить всё равно надо.

– А что Чечня? Я слышала, там уже всё заканчивается, просто дожать немного осталось? – повторила я то, что говорил мне когда-то Лёшка. – Разве нет?

Макс хмыкнул.

– Зависит от района. Местами уже наши стоят, но есть и горячие точки, где хозяйничают боевики. Ну как точки – целые аулы. Там средняя продолжительность жизни нашего солдата – дня три от силы. Отправляют туда, например, роту в сто пятьдесят – двести человек, а возвращается человек тридцать – сорок от силы, с учётом раненых и покалеченных. Если так пойдёт, скоро и из запаса начнут дёргать.

– В смысле?

– Ну… Тех кто отслужил уже. Сначала таких как я, потом постарше, потом ещё старше и так – пока всех не выберут.

– Но… Там же всё заканчивается уже? – уже без надежды повторила я.

– Да ничего там не заканчивается! Конца и края на самом деле не видно. У меня пацанчик знакомый недавно вернулся оттуда – без обеих ног, такого порассказал! По телеку и половины правды не говорят, чтобы народ не кипешил.

Я заторможено поднялась, поставила чайник и потом только спросила, а будет ли вообще Макс чай, и сразу же набадяжила ему растворимого кофе, хотя он и ответил, что ничего не будет и можно уже ехать… Так же заторможено поставила перед ним кружку. Макс замешкался, но отказываться не стал. Постеснялся, наверное. И только когда он уже почти допил, я вспомнила про сахар и печеньки… И всё молча. А как я могла говорить, если в горле, где-то под самой челюстью, защемило вдруг… Постаралась взять себя в руки.

– Макс, а туда, в эти горячие точки, всех подряд отправляют?

– В зависимости от рода войск и их назначения, но для гражданских это выглядит как рулетка, конечно. Ты у Бати лучше спроси, он понятнее объяснит, как это происходит. Я только знаю, что ВДВшники, например, точно все туда. Кореш, которого вчера провожали, как раз в ВДВ и попал. Поэтому и напились. А ты бы видела, что с его матерью было! Как будто его уже убили. – Помолчал, глядя в кружку. – А девчонка его вообще дура, прикинь, решила его простимулировать, говорит: вернёшься без ноги или, там, руки, уйду от тебя. Ну, типа, он себя лучше беречь теперь будет… Люд, ты чего? Лю-ю-юд…

И я поняла, что сижу, уткнувшись лбом в стол – руки зажаты между коленей – и грызу губы… Резко выпрямилась, суетливо пособирала со стола посуду.

– Давай, Макс, поехали. Ещё к матери успеть надо.

***

Чего уж тут и говорить – мне было не до шмоток. Состояние как после сильной болезни: слабость во всём теле и лёгкая тошнота, и хочется одного – лечь и уснуть, чтобы не было больше мыслей.

Заскочила в ЦУМ к Ирине Степановне, почти не глядя взяла то, что она расхвалила, и поспешила сбежать. Подумаешь, Москва. Как будто там другие люди живут, рядиться ещё перед ними.

Когда вышла из ЦУМа, оказалось, что на город надвигается Армагеддон. Чёрная, тяжёлая туча ещё не закрыла солнце, отчего казалось, что края её облиты расплавленным золотом, но освещение на улице стало вдруг похожим на что-то фантастическое, страшное и эпичное. Поднялся сильный ветер, стало понятно, что вот-вот начнётся дождь, а может, и гроза.

Ливануло, когда уже подъезжали к родным общажным пенатам. Сначала-то я хотела оставить Макса где-нибудь подальше, квартала за три, чтобы после матери успеть добежать до тридцать девятого дома – до Лёшкиной съёмной квартиры…

Да, вот так. Просто капец, как меня накрыло этим желанием. Нет. Не желанием. Это как… потребность, какая-то! Мучительная и жизненно необходимая, словно вдох после долгого удушья. В голове не укладывалось, что он мог уже уйти в эту чёртову армию, и…

Нет, в голове не укладывалось. Не может этого быть! Господи, пожалуйста!

Короче. Сначала хотела перехитрить Макса и сбегать к Лёшке тайно, но теперь, глядя как на землю низвергается пышущее молниями и грохочущее громами небо, как бурлящие потоки воды размывают и без того убитые бордюры, как деревья гнутся чуть не к самой земле, теряя листья и даже ветки под яростными шквалами ветра, я поняла, что не дойду. Да и странно это будет выглядеть – рвануть за три квартала пешком по такой погоде, а Макс ведь далеко не дурак, хотя и раздолбай.

В общем, подъехали прямо к Лёшкиному подъезду. Я выскочила, метнулась по скрипучей, пропахшей пылью деревянной лестнице на второй этаж. Стучала, стучала… Не открыл.

Ветви раскидистого ясеня истерично бились в подъездное окно, словно пытались спрятаться от ярости стихии, а здесь, возле Лёшкиной двери, была тишина… Мертвая тишина. И меня словно накрыло ею, придавило и расплющило.

Дверь, обитая старым коричневым дерматином, хаотичная россыпь гвоздиков с потускневшими от времени фигурными шляпками, лопнувшие струны проволоки, которые когда-то «рисовали» на обивке стёганый узор… Звонок выдран с корнями, изолента на концах проводков ссохлась от старости, висит грязной скукоженной соплёй… Заскорузлая тряпка вместо коврика у порога… И я – стою как дура, и не верю в то, что ЭТО случилось.

А ведь могла хотя бы попробовать отговорить! Не факт, что Лёшка уступил бы, но мне самой было бы теперь легче.

Вот именно – МНЕ было бы легче! Даже сейчас я думала о том, каково было бы мне! А если спросить о том, зачем он вообще в это ввязался, вместо того, чтобы спокойно учиться ещё целых три года? Ему каково было, думал кто-нибудь?.. Кроме Барбашиной?

От подъезда до машины – шагов пять, но за эти пять шагов я промокла так, словно из речки вылезла. Потому что не шла, а еле плелась.

Забралась на сиденье, молча уставилась в одну точку.

– Всё нормально? – Макс словно почувствовал, что что-то не так и не спешил заводиться. Выждал немного и только потом осторожно повернул ключ в зажигании. – Кто у тебя там?

С самого начала, когда стало понятно, что придётся ехать сюда на машине, я, если бы Макс вдруг спросил, решила сбрехать про какую-нибудь соседку, к которой надо сбегать по просьбе мамы, а теперь…

– Лёшка. – Сама не знаю, почему сказала. Нужно было. Нужно было сказать это хоть кому-то. – Он в конце мая должен был в армию уйти. В ВДВ тоже…

Макс кивнул:

– Если в ВДВ, то сегодня в девять у них были сборы, а теперь они уже полным ходом в учебку едут. С нашего военкомата в этот раз всех ВДВшников в одну часть собрали. Там, говорят, и призыв-то небольшой совсем был. Недобор. Все ж косят сейчас, сама понимаешь. Сплошные инвалиды и энурезники вокруг.

Я кивнула и отвернулась к окну.

– Поехали домой.

Разгоняя колёсами потоки воды, вывернули со двора. Макс сначала поглядывал на меня украдкой, а потом не выдержал:

– Может, печку? Ты мокрая вся…

– Не надо.

Но он не послушался, включил, направил на меня тёплый воздух. Я только усмехнулась – прав был Денис, испортила я парня. Совсем от рук отбился. Можно сказать, беспредел творит…

Но приятно, чего уж тут скрывать.

– Спасибо, Максим. Так и правда лучше.

Глянула на него, улыбнулась… А он, неожиданно подрулив к обочине, вдруг остановился. У меня тревожно забилось сердце, слишком уж это было похоже на то, как делал Денис, когда нам с ним приспичивало целоваться… Опустила взгляд, невольно сцепила пальцы в замок…

Да ну, Кобыркова, что, блин, за мысли?! Макс раздолбай, но не придурок же…

Посидели в напряжённом молчании, от которого лично мне хотелось сквозь землю провалиться, и Максим, наконец, не выдержал:

– Ну, ты идёшь? Сама говорила – времени в обрез.

– В смысле? – очнулась я. Глянула в окно – родная общага. Не выдержала, рассмеялась от облегчения. – А-а-а, нет, Макс, домой, это туда, в белокаменку!

– Ты же к матери собиралась зайти?

– Передумала. Потом как-нибудь.

Он пожал плечами и плавно тронулся с места, а когда уже выбрались на оживлённую дорогу, уточнил:

– Так во сколько ты уезжаешь-то?

– В два ночи. Но ты не заморачивайся, меня прямо от подъезда заберут. Вернусь только во вторник или даже в среду, так что радуйся свободе! – Помолчала, наблюдая, как скользят туда-сюда, смахивая последние капли дождя, «дворники» – И это, Макс… Не говори Денису , что я к Лёшке ездила, ладно?

Он довольно долго молчал, прежде чем ответить, и это было понятнее любых слов.

– И не собирался.

– Да ладно… – устало отмахнулась я, – думаешь, я не понимаю, на кого ты на самом деле работаешь? Круто, конечно, что мы с тобой так спелись по мелочам, но уверена, что в чём-то серьёзном ты против него не пойдёшь, и если прямо спросит, врать не станешь. Но здесь ничего такого и нет, правда! Твоя совесть, если что, может быть спокойна. Просто… – задумалась, сама толком не понимая, что же «просто»… – Просто Лёшка в каком-то смысле из-за меня решил в армию пойти, а я могла бы попытаться отговорить, но не стала. А теперь… – и вздохнув, отвернулась к окну.

Сквозь в клочья разодранную тучу неожиданно грянуло солнце, и запотевшее стекло тут же стало похоже на мутную ледышку. Я машинально вывела на нём сердечко, заботливо стёрла серединку и залюбовалась тем, как свежа и светла улица, проглянувшая в это оконце…

– Ну а что теперь-то? – глянул на моё художество Макс. – Если из-за тебя пошёл, то ради тебя и вернётся. Тут уж без вариантов.

Я кивнула.

– Как думаешь, какая сейчас погода в Москве?

Макс не ответил, а мне и не надо было. Спросила так, лишь бы дурацкую паузу заполнить.

А ведь он действительно нормальный пацан и, пожалуй, именно то, что нужно Ленке…