Глава 44

Утро началось с писем.

Джонатан привёз их затемно, когда небо ещё висело над поместьем тяжёлой, мокрой пеленой. Красивая коробочка оказалась неестественно лёгкой для своего размера. Внутри — пачка, туго перевязанная выцветшей голубой лентой, когда-то шёлковой, теперь истёртой в бахрому. Я долго смотрела на знакомые петли почерка, прежде чем пальцы коснулись узла.

Шёлк скользнул по коже, как холодное дыхание.

Пальцы дрожали от страха. Словно стоило разорвать эту ленту — и я окончательно похороню дочь. Или, наоборот, верну её. Но только на бумаге. Я не знала, готова ли я к этой боли? Вернуть ее на несколько минут, чтобы потом снова осознать, что ее больше нет. Нет, конечно, не готова. Но я должна выяснить правду.

Первые строки ударили в солнечное сплетение.

«Мамочка…»

Я улыбнулась. Слёзы выступили сразу, горячие и солёные, размывая чёрные чернила. Именно так она обращалась ко мне с детства. Когда сдирала коленки на брусчатке. Когда пряталась за складками моего платья во время грозы, вжимаясь мокрым носом в бархат. Когда впервые уехала из дома на день и прислала открытку с нарисованным кривым сердцем.

Я читала. Бумага шуршала, воскрешая воспоминания. Я смеялась сквозь сжатые зубы, когда она описывала, как генерал Моравиа случайно наступил на подол ее платья во время танца. Плакала, когда жаловалась на тоску по дому. Иногда прижимала листы к лицу, вдыхая пустоту. Бумага пахла пылью, чернилами и ничем. Её духи, которые мы вместе выбирали, фиалка и сандал, давно выветрились.

Потом дошла до последних писем.

«Уважаемая мамочка…»

Я нахмурилась. Перечитала. Строка не изменилась. Официальная. Выровненная. Будто писала не дочь, а придворный секретарь.

Следующее.

«Уважаемая матушка…»

Я замерла. Лист дрогнул в руках, смяв угол.

Ещё одно. Снова: «Уважаемая матушка…»

Я вытряхнула всё содержимое на кровать. Бумага рассыпалась по коленям, как снег. Ранние. Поздние. Я раскладывала их по порядку, выстраивая хронологию из чернил, отступов и знаков препинания.

Нет. Дело было не в замужестве. Не в переезде в этот роскошный дом, где ей предстояло быть хозяйкой. И даже не во времени.

Я встала, отложив письма, и пошла к столу, беря бумагу и чернильницу. И тут же принялась выставлять даты писем, чтобы понять, где произошел разрыв.

Я заметила его почти сразу. Первое письмо — теплое, пропитанное любовью, рассказывало о том, что она немного приболела. Я помню, что тогда порывалась приехать, но она сказала, что ничего серьезного. Просто легкое недомогание. И доктор вот-вот приедет.

И потом через два дня письмо, которое напоминало разговор сквозь зубы. Она писала, что с ней все в порядке. Что я могу не беспокоиться. Коротко, сухо, официально.

До болезни Лотессы — «Мамочка. Мама. Мамуля». Письма дышали, путались в запятых, пахли спешкой и жизнью.

После недомогания тон резко меняется на «Уважаемая мамочка».

А ещё позже, за месяц до смерти… «Уважаемая матушка». Строго. Без ошибок. Без души. Без единого следа той девочки, которая когда-то рисовала сердца на полях.

Я медленно закрыла глаза. В висках застучало, отдаваясь в зубах.

Значит…

Что-то случилось именно тогда. Во время того легкого недомогания, которое продлилось два дня. Что-то настолько серьёзное, что после нее моя девочка сломалась. Или ее сломали. И она больше никогда не стала прежней.

Что это могло быть? То, что я не приехала? Так она сама настаивала на том, чтобы я не приезжала. Обида? Нет. Не похоже. Точнее, похоже, но я не понимала, чем я ее обидела? Что я сделала не так?

Я аккуратно, бережно, как собирают осколки битого стекла, сложила письма обратно. Теперь у меня была ниточка. Бесполезная, бессмысленная, не дающая никаких ответов ниточка. Все случилось во время легкого недомогания. А что случилось? Это можно выяснить у слуг.

— Госпожа?