Глава 78 · Дракон

— Она отказалась от ужина, — заметил дворецкий.

Разумеется. Конечно. Маркиза, которая питалась упрямством и дождевой водой последние несколько суток, вряд ли вдруг решила покорно сесть за мой стол.

— Полностью?

— Почти. Несколько ложек бульона. Полчашки чая. Лекарство не приняла.

Я медленно вдохнул. Воздух в комнате всё ещё пах ромом, и этот запах цеплялся за нёбо, за язык, вызывая тошноту.

— Почему?

— Сказала, что примет позже.

Позже. Это слово я уже слышал от солдат, которые не собирались выполнять приказ, но пока ещё хотели сохранить лицо. Маркиза, видимо, тоже умела держать лицо. Даже лёжа в постели с больным желудком и воспалёнными глазами.

— Напомните ей про лекарство, — нахмурился я.

— Я напоминал, — возразил дворецкий. — Несколько раз, господин.

— И?

— Она посмотрела на меня, — развел руками Грейвс.

— И вы отступили?

Грейвс чуть заметно кашлянул в кулак.

— Ваша светлость, маркиза умеет смотреть весьма убедительно. Так, что даже дворецким иногда становится не по себе.

Я должен был бы разозлиться. Должен был приказать, потребовать, угрожать. Вместо этого в памяти всплыло, как она стояла у колыбели, сжимая ребёнка так, будто держала не младенца, а весь оставшийся смысл своей жизни.

Да. Смотреть она умела. Хоть ее глаза и были похожи на глаза Лотессы, но в них была сталь.

— Лекарство должно приниматься вовремя, — сказал я, и голос прозвучал глуше, чем я рассчитывал.

— Да, ваша светлость. Я говорил ей об этом. Но она не стала его пить.

— Купите ещё. Пусть стоит. Чтобы оно всегда было в доме, — приказал я.

Грейвс поднял глаза. В них мелькнуло что-то редкое для этого человека. Не удивление. Скорее, пересчёт. Он мысленно перебирал варианты, пытаясь понять, куда именно ведёт этот разговор.

— Ещё?

— Да. Всё, что ей назначили. С запасом.

— На сколько?

Я помолчал. Посмотрел в окно, на мокрые фонари, на тёмную карету, стоящую на газоне, как упрямый, нелепый памятник чьей-то несгибаемой воле.

— На месяц, — произнёс я после задумчивости.

Дворецкий не выразил удивления. Почти. Только пальцы на миг сильнее сжали край подноса, который он почему-то всё ещё держал в руках. Костяшки побелели. Потом расслабились.

— Как прикажете, — кивнул он, вздыхая.

— И следите, чтобы она принимала его до еды, — приказал я.

— Маркиза может возмутиться, — осторожно напомнил Грейвс.

— Маркиза возмущается дыханием, погодой, моим домом, моими приказами и устройством мироздания, — произнёс я, и слова полились ровным, сухим потоком, за которым можно было спрятать всё остальное. — Одним поводом больше, значения не имеет.

Грейвс опустил глаза. Кажется, чтобы спрятать выражение лица. У этого старика лицо было маской, но иногда, в редкие мгновения, маска давала трещину. И через эту трещину проглядывало что-то подозрительно похожее на облегчение.

— Да, ваша светлость, — произнёс он, едва скрывая улыбку.

— Что?

Мой вопрос прозвучал резко.

— Ничего, ваша светлость, — послышался вздох старика.

— Грейвс!

— Я лишь подумал, что это весьма точное описание маркизы, — заметил он уклончиво.

Я бросил на него взгляд. Он снова стал безупречно бесстрастен. Фарфоровый. Непроницаемый. Проклятый старик.

— Еду ей подавать отдельно, — сказал я, поворачиваясь к окну. — Не то, что идёт на общий стол.

— Что именно? — тут же расправил плечи Грейвс.

— То, что она сможет есть, — выдохнул я, а в голове снова вертелись ее слова. Теперь они складывались в картинку. Она убила своего мужа, чтобы защитить дочь. Она понимала, что ее могут поймать, что она рискует. Но все равно сделала это, чтобы спать спокойно. Отдать должное этой женщине, она начинает вызывать у меня уважение. Интересно, то, что она открыла мне свою тайну, может означать доверие? Или нет?

— Простите, ваша светлость, мне потребуется более точное распоряжение по поводу меню.

Я стиснул зубы. Раздражение оказалось удобным. За ним можно было спрятать всё остальное. Всё то, чему я не умел давать имени.

— Не холодное. Не жирное. Не тяжёлое. Бульон. Каша. Мягкий хлеб. Тёплый чай. Что-нибудь, после чего она не будет бледнеть так, словно собирается упасть лицом в ковёр.

Слова вышли резко, рублено, как приказы на плацу. Но смысл в них был другой. Смысл был в том, что она практически ничего не ест. Что руки у неё дрожат не только от злости. Что она держится на ногах каким-то немыслимым усилием воли, и эта воля рано или поздно закончится.

Грейвс молчал. Слишком выразительно молчал.

— Что ещё? — спросил я, раздражаясь самой мысли о том, сколько времени я посвятил разговору о маркизе.

— Ничего.

— У вас лицо человека, которому есть что сказать, — бросил я, понимая, что разговор об этой женщине затянулся.

— Я всего лишь рад, что ваша светлость заметили, что маркиза бледнеет после еды.

Я медленно повернулся к нему.

Тишина стала острой. Я посмотрел на дворецкого. На его безупречную ливрею, на седые виски, на руки, которые сорок лет подавали блюда, принимали приказы и хранили тайны. Грейвс поклонился. Ровно настолько, чтобы извинение прозвучало без слов, но недостаточно низко, чтобы выглядеть виноватым.

— Исполняйте, — сказал я.

— Да, ваша светлость.

Он уже собирался выйти, когда я добавил:

— И ещё.

Грейвс остановился. Повернулся. Ждал.