Глава 30

Они зависли на тросе метрах в двух от земли, но Костя не размыкал рук и не прекращал поцелуя. И Оля не сопротивлялась, слишком хорошо было целоваться с Авериным. Даже Ямпольский, который стоял внизу и смотрел куда-то в сторону, сложив руки на груди, ее не смущал.

И еще она понимала, что это ненадолго. Он снова улетит, а она останется, потому что… Потому что ничего не изменилось. Он уже целовал ее так, не один раз, и не только целовал…

— Оля, Оленька… — Костя не прошептал, продышал в губы. И процеловал. — Поехали со мной!

— Куда, в Сомали? — как бы ей не хотелось отстраняться, она все-таки отстранилась.

— Нет, в Испанию, на мою виллу.

— И что я там буду делать?

— Жить. Со мной. Когда я не отлучаюсь по делам, — он все же уточнил, и Оля вздохнула.

— Как долго это продлится, Костя? Пока тебе не надоест?

— Мы это обсудим и пропишем…

— Все, — она потянулась к соединяющему их карабину, — извини, мне пора.

— Почему ты такая упрямая? — ударил он руками по тросу, на котором они висели.

— Эй, Джек Воробей, отпусти девушку, — послышалось снизу, — видишь, как быстро ты ей надоел! Оленька, вернись ко мне!

Она посмотрела вниз, Ямпольский стоял, приготовив руки, и щурился в улыбке.

— Держи меня, Арсен! — Оля дернула защелку карабина, но силы явно не доставало.

— Отойди, я сам ее поймаю, — прошипел Аверин. Карабин щелкнул, и Ольга полетела вниз.

Миг — и ее поймали сильные руки Ямпольского. Он даже не пошатнулся, просто поймал и поставил на землю. Зато ее зашатало, пришлось схватиться за мощные плечи, чтобы мир перестал вращаться вокруг бешеным калейдоскопом.

Ямпольский заботливо поправил ей хвост и пригладил волосы.

— Ну что, детка, идти сможешь?

— Прекращай ее так называть, — приземлившийся рядом на корточки Аверин поднялся, отряхивая джинсы. — Какая она тебе детка?

Ямпольский хмыкнул, протянул Оле локоть, и она благодарно вцепилась в него, стараясь не встречаться взглядом с Авериным. Как раз появился повод оглядеться по сторонам.

«Мда… Похоже, с ущельем я погорячилась…»

Сейчас «ущелье» выглядело не таким жутким, как ей показалось сверху. Больше похожим на глубокий овраг, если уж совсем честно. И речка не такая быстроходная. И башня не такая высокая… Они выбрались сравнительно быстро, и когда впереди показался виток горного «серпантина», ей даже стало неудобно за свои страхи.

Аверин не уставал подгонять и торопить.

— Скорее, через полчаса мы должны быть в аэропорту. Шевели ногами, Ротшильд, что ты плетешься в хвосте?

— Я не плетусь, а прикрываю Олю, — возразил Ямпольский. — А ты лучше думай, как пронесешь бриллиант через таможенный контроль.

— Если вы можете найти путь без каких-либо препятствий, он, вероятно, никуда не ведет,[8] — с некоторым вызовом проговорил Аверин.

— Че Гевара, ты? — восхищенно вскинул голову Ямпольский. Аверин скривился.

— Начитанный.

— Нет, просто уважаю команданте. У меня над столом плакат висел с ним. «Чтобы добиться многого, вы должны потерять всё!»[9]

— А у меня над кроватью! «Будьте реалистами — требуйте невозможного!»[10]

— Там, где он в берете и со звездой?

— Ага! Он там крутой! Долго висел, я уже когда студентом был, сменил на тот, где он с сигарой… Кстати, ты куришь сигары?

— Бывает…

Ольга поняла, что, если она не вмешается, еще немного, и мужчины прямо здесь усядутся на траву и продолжат свою неспешную беседу.

— Мальчики, давайте поговорим в самолете, а?

Ответом были два дружных пылающих взгляда, которые вполне сошли бы за перекрестный огонь.

— Она просто не знает, кто такой команданте, — попытался заступиться за нее Ямпольский.

— Что значит не знаю? — возмутилась Ольга. — Все я знаю, я даже песню знаю, мой папа пел, когда к нему друзья приходили. «Смотри в одном строю, прижав к плечу плечо…»[11]

Мужчины переглянулись, вздохнули и укоризненно посмотрели на Ольгу.

— Ты же врач! — строго молвил Аверин. — Как можно не знать команданте?

— Это песня чилийских революционеров, Оленька, — сжалился Ямпольский, — а Че Гевара был кубинским революционером и врачом.

— Не люблю революционеров, — буркнула Ольга. Мужчины даже остановились.

— Как это? — ошалело уставился на нее Ямпольский и тут же его взгляд сменился с удивленного на подозрительный. — А ты вообще за кого?

— Я? — храбро переспросила она. — Я за социальное равенство и против несправедливого распределения благ![12]

— И за справедливое распределение нищеты? — уважительно поднял бровь Ямпольский.

— Черчилль был неправ, — успела ответить Оля и посеменила дальше, увлекаемая Авериным к спрятанному за развесистым кустом внедорожнику.

— Его надо достать из шкатулки, а шкатулку выбросить, — сказала Оля, Аверин нежно сжал ей руку, но Ямпольский его опередил, притянув Олю и поцеловав ее в лоб.

— Умница! — и повернулся к Аверину. — Женский, мужской?

— Мужской, — ревниво зыркая, ответил тот, — в женском всегда кто-то трется.

— А ты откуда знаешь? — начала было возмущенно Ольга, но ее уже подхватили под руки и внесли в мужской туалет аэропорта. Ямпольский подпер дверь могучим плечом и достал шкатулку.

— Дай сюда, — отобрал ее Аверин через минуту, — кто ж так открывает?

Несколько небрежных поворотов движущихся частей, и шкатулка открылась. Некоторое время все трое молча смотрели на гладкий белый атлас, которым была внутри оббита шкатулка, и на сложенный в несколько раз лист из школьной тетради в клетку.

Аверин взглянул на Ямпольского, тот взял записку и развернул. Оля заглянула через плечо, там большими размашистыми буквами было написано:

«У меня его нет. И спасибо! Я давно так не ржал!»

И ниже:

«P.S. Оленька, мое предложение остается в силе!»

Мужчины еще немного помолчали.

— Вот же …, — сказал Аверин.

— Дава сволочь, — согласно кивнул Ямпольский, все еще глядя неверящим взглядом на записку. — А мы с тобой два лоха.

— Мальчики, может уже полетим домой? — осторожно спросила Оля. Они подняли на нее тяжелые взгляды и спросили одновременно, грозно нахмурив брови:

— Какое предложение тебе сделал, Давид, Оля?