Глава 1

Февраль в нашем городе — это испытание на прочность.

Не потому, что холодно. Холодно я люблю, холод заставляет укутываться в шарфы, пить горячий шоколад, чувствовать, как пар изо рта растворяется в воздухе. Холод — честный. Он не обещает тепла, не обманывает, не заставляет надеяться.

Февраль здесь — серый. Не белый, как в настоящей зиме, и не голубой, как в ранней весне. Он какой-то выцветший, словно кто-то взял акварель, смешал все краски, добавил воды и вылил на небо. Море в феврале тяжелое, свинцовое, оно не плещется, а дышит — медленно, глубоко, как спящий зверь. Чайки сидят на причалах, нахохлившись, и не кричат, а только изредка перекликаются, будто спрашивают друг у друга: «Ну когда уже?».

Я родилась в конце февраля. И каждый год, когда наступает мой день рождения, я чувствую себя частью этого ожидания — серого, тягучего, бесконечного. Весна где-то рядом, но не наступает. И ты сидишь и ждешь, хотя уже разучился ждать.

Моя мастерская называется «Роза и ветка». Я придумала это название, когда переехала сюда, в этот приморский город, год с небольшим назад. У меня не было денег, не было плана, не было ничего, кроме чемодана одежды, коробки инструментов для флористики и фамилии, которая больше мне не принадлежала. Ковалевой я быть перестала, вернула девичью — Ветрова. Роза Ветрова. Звучит как выдумка, как имя для героини дешевого романа. Но это я. Это моя новая жизнь.

Мастерская маленькая, на первом этаже пятиэтажки, с окнами на северную сторону. Солнца здесь почти не бывает, но это даже хорошо — цветы дольше стоят. Я снимаю это помещение у тети Зины, той самой, у которой снимаю квартиру в соседнем доме. Тетя Зина — полноватая женщина лет шестидесяти с вечно обиженным выражением лица, которое моментально сменяется улыбкой, когда речь заходит о деньгах. Она пустила меня в свое помещение по знакомству, взяла недорогую аренду и первое время приходила каждый день проверять, не сбежала ли я. Потом привыкла. Теперь заходит только по пятницам, приносит пирожки и рассказывает о своих кошках.

В мастерской пахнет зеленью, влажной землей, срезкой и еще чем-то неуловимым, что я называю «запахом жизни». Срезанные цветы — они ведь уже не живые, они уже на пути к увяданию, но в первые дни после срезки они пахнут так отчаянно, так щедро, как будто знают, что времени мало. Я люблю этот запах. Он честнее, чем запах живых цветов в горшках. Живые цветы могут притворяться, могут тянуться к солнцу и казаться вечными. Срезанные — нет. Они знают свой срок и отдают себя без остатка.

В моей работе есть что-то от некромантии, если подумать. Я беру то, что уже обречено, и создаю из этого красоту. Букет — это последняя вспышка жизни цветка, его прощальный поклон. И моя задача — сделать этот поклон красивым.

Иногда я думаю, что моя прошлая жизнь была таким же срезанным цветком. Я отцвела, завяла, меня выбросили. А потом я сама себя собрала в новый букет. И теперь стою в вазе, радую глаз, делаю вид, что все в порядке. Но знаю, что срок все равно придет.

Но об этом я стараюсь не думать.

Двадцать восьмое февраля. Мой день рождения.

Я просыпаюсь от того, что Катя стучит в стену. Три коротких, два длинных. Наш код: «Ты жива?».

Я стучу в ответ: два коротких. «Да, отстань».

Катя — моя подруга, соседка, спасительница и главный источник кофеина в моей жизни. Мы познакомились в первый же день моего приезда: я стояла на вокзале с чемоданом, растерянная, злая, готовая разрыдаться, а она подошла и спросила: «Ты чья?». Я сказала: «Ничья». Она усмехнулась: «Бывает. Пойдем кофе пить».

С тех пор мы неразлучны. Катя работает бариста в кофейне на набережной, и у нее в крови эспрессо вместо плазмы. Она убеждена, что любую проблему можно решить чашкой хорошего кофе и откровенным разговором. С мужчинами она не связывается — говорит, что это слишком хлопотно и вообще «кофе надежнее». Она на пять лет старше меня, но выглядит моложе — худенькая, стриженная под мальчика, с вечно прищуренными глазами и быстрыми, нервными движениями. Катя не умеет сидеть на месте. Даже когда пьет кофе, она вертит чашку, постукивает пальцами по столу, покусывает губы. Я завидую ее энергии. Иногда мне кажется, что я вся состою из усталости, а она — из движения.

Я встаю с кровати, натягиваю джинсы, свитер, иду в ванную. В зеркале — лицо тридцатидвухлетней женщины, которая спит слишком мало, пьет слишком много кофе и до сих пор не научилась нормально красить ресницы. Я некрасивая. Я это знаю. Не то чтобы уродливая, но и не та, на кого оборачиваются на улице. Обычная. Русые волосы, серые глаза, нос с легкой горбинкой, тонкие губы. Если бы меня нужно было описать одним словом, я бы сказала: «никакая». Игорь говорил: «Ты моя скромница». А я думала, что это комплимент. Теперь я знаю, что это означало: «С тобой безопасно, ты никуда не денешься».

Я отворачиваюсь от зеркала. Сегодня мой день рождения, и я разрешаю себе не думать об Игоре.

Выхожу на кухню, ставлю чайник. Из окна видно море — серое, тяжелое, с белыми барашками на волнах. Ветер сегодня сильный, он гонит тучи с запада, и небо кажется свинцовым. Хороший день, чтобы родиться. По крайней мере, не нужно притворяться, что весна уже пришла.

Чайник закипает. Я завариваю чай, сажусь на подоконник, обхватив кружку руками. Тепло от чая проникает в ладони, поднимается по рукам, согревает грудь. Я закрываю глаза и думаю: «Мне тридцать два. Я одна. У меня есть мастерская, есть Катя, есть тетя Зина с ее пирожками. Этого достаточно».

Этого достаточно. Я повторяю это как мантру каждый день. Иногда я верю.

В мастерскую я прихожу к десяти. Зима — не сезон для флористики, заказов мало, но мне нужно быть здесь, перебирать цветы, поливать, обрезать, создавать что-то красивое из того, что есть. Это моя терапия. Когда мои руки заняты, голова замолкает.

Сегодня я открываю дверь, и первое, что вижу — коробка на пороге. Картонная, перевязанная синей ленточкой. Без подписи.

Я замираю. Сердце делает то, что не просили — ускоряется, сжимается, ухает вниз. Я ненавижу сюрпризы. Я ненавижу, когда кто-то оставляет мне вещи без предупреждения. Потому что в моем опыте хорошие сюрпризы заканчиваются, а плохие — нет.

Я оглядываюсь по сторонам. Улица пуста. Ветер гоняет по асфальту прошлогодние листья. Из соседней пекарни пахнет хлебом. Все как обычно. Только коробка на пороге — необычно.

Я поднимаю ее, вхожу в мастерскую, ставлю на прилавок. Ленточка легко развязывается. Я открываю крышку.

Внутри — цветы.

Пионы.

Розовые, нежные, с тяжелыми каплями воды на лепестках. Они пахнут так, как пахнет счастье в старых фильмах — сладко, густо, немного приторно. Пионы в феврале. Это дорого. Это невозможно. Это значит, что кто-то очень постарался.

В коробке лежит открытка. Я беру ее дрожащими руками. На ней — всего две строчки: «С днем рождения, Роза. Ты заслуживаешь красоту каждый день, а не только сегодня».

Почерк. Я смотрю на почерк.

Нет. Это не тот почерк. Не тот, который я видела на открытке 8 марта. Здесь буквы другие — печатные, аккуратные, без наклона. Как будто человек специально старался писать разборчиво, чтобы его нельзя было узнать.

Я верчу открытку в руках. Никаких подписей, никаких намеков. Только эти две строчки.

Кто?

Вариантов немного. Катя? Катя дарит мне кофе и носки с единорогами, но не пионы в феврале. У Кати на пионы нет денег. Тетя Зина? Тетя Зина приносит пирожки. И она не стала бы тратиться на цветы — она считает, что цветы это «деньги на ветер». Кто-то из клиентов? Но я ни с кем из клиентов не общаюсь настолько близко.

Остается один вариант. Тот, который я не хочу рассматривать.

Алексей.

После той открытки на 8 марта он не появлялся. Не писал, не звонил, не приходил. Я ответила «спасибо» и больше ничего. Он не настаивал. И я почти убедила себя, что это была случайность, что он просто хотел поздравить, что ничего за этим нет.

Но пионы в феврале — это не «просто поздравить». Это жест. Это заявка. Это «я помню, я здесь, я не ушел».

Я смотрю на пионы. Они прекрасны. Такие розовые, что почти светятся. Капли воды на лепестках дрожат, когда я двигаю коробку. Я провожу пальцем по лепестку — он нежный, прохладный, живой.

И я чувствую, как внутри меня что-то сжимается. Не от радости. От страха.

Потому что я знаю, что бывает, когда кто-то дарит тебе красивые цветы. Сначала цветы, потом улыбки, потом обещания, потом — «я был на корпоративе, задержался», потом — запах чужих духов на воротнике, потом — «ты мне не веришь?», потом — «полгода, наверное, не считал».

Я закрываю коробку. Я не буду на них смотреть. Я поставлю их в подсобку, и пусть стоят там, пока не завянут. Я не буду искать отправителя. Я не буду гадать. Я не буду надеяться.

Потому что надежда — это самое опасное, что есть в мире. Надежда открывает двери. А я все двери заперла и ключи выбросила.

Рабочий день начинается с заказа от постоянной клиентки — женщины лет пятидесяти, которая каждую неделю покупает букет для своей матери. «Только не розы, мама не любит розы. Что-нибудь полевое, нежное». Я собираю композицию из гипсофилы, лаванды и белых хризантем. Руки работают автоматически — я знаю, какие цветы сочетаются, какой угол наклона создает нужный объем, как закрепить стебли, чтобы букет не развалился. Это знание в моих пальцах, в мышцах, в памяти тела. Я могу собирать букеты с закрытыми глазами.

И иногда я так и делаю — закрываю глаза и просто чувствую. Стебли — гладкие или шершавые, листья — мягкие или жесткие, цветы — тяжелые или легкие. В этом есть что-то медитативное. Я перестаю быть Розой, которая боится, Розой, которую предали, Розой, которая сбежала. Я становлюсь просто руками, которые создают красоту.

Но сегодня медитация не получается. Перед глазами — пионы. Розовые, нежные, невозможные в феврале. И открытка. «Ты заслуживаешь красоту каждый день».

Кто это сказал? Кто решил, что имеет право говорить мне, чего я заслуживаю?

Я отрезаю лишние стебли, заворачиваю букет в крафтовую бумагу, перевязываю бечевкой. Приходит клиентка, платит, уходит. Я остаюсь одна в мастерской.

Звоню Кате.

— С днем рождения, — говорит она вместо приветствия. — Я сейчас отпрошусь, через пятнадцать минут буду с кофе и тортом. Ты где, в мастерской?

— В мастерской. Кать, мне прислали цветы.

— О, — она замолкает на секунду. — От кого?

— Не знаю. Пионы. В феврале.

— Пионы? — в ее голосе появляется что-то новое, что-то, что я не могу определить. — Это дорого.

— Я знаю.

— И ты не знаешь, от кого?

— Нет. Открытка без подписи. Почерк незнакомый.

Катя молчит дольше, чем нужно. Потом говорит:

— Роза, ты думаешь, это… ну, тот?

Мы не произносим его имя. Тот — это Игорь. Тот — это тот, кто разбил мою жизнь. Тот — это имя, которое я запретила произносить в своем присутствии.

— Не знаю, — говорю я. — Не похоже на него. Он дарил розы. Красные. Много. Чтобы все видели.

— Может, изменился?

— Люди не меняются.

— А ты изменилась.

Я молчу. Она права. Я изменилась. Я стала жестче, холоднее, осторожнее. Я научилась не верить словам, не доверять улыбкам, не принимать подарки. Я научилась быть одна. И это умение стоило мне дорого.

— Ладно, — говорит Катя. — Сейчас приду, разберемся. Не трогай эти пионы. Может, они с бомбой.

— С бомбой?

— Шучу. Или нет. Кофе с собой несильный?

— Как обычно.

— Будет тебе капучино с корицей. Жди.

Она отключается. Я смотрю на телефон и думаю о том, что Катя — единственный человек, который помнит, какой кофе я люблю. И это одновременно и приятно, и грустно. Потому что раньше таких людей было больше.

Катя приходит через двадцать минут, а не через пятнадцать, но я не злюсь — она приносит два огромных стакана капучино, коробку с тортом из своей кофейни и пакет, в котором подозрительно шуршит фольга.

— Это тебе, — она ставит пакет на прилавок. — Но сначала показывай цветы.

Я открываю коробку с пионами. Катя подходит, смотрит, свистит.

— Ничего себе. Это же «Сара Бернар». Розовый пион «Сара Бернар». Они в феврале по пять тысяч за ветку стоят.

— Откуда ты знаешь?

— У нас в кофейне на столы иногда ставят. Я у флористов спрашивала. Дорогущие, короче.

Она берет открытку, читает. Потом смотрит на меня.

— И ты говоришь, что не знаешь почерк?

— Не знаю.

— А на кого думаешь?

Я молчу. Катя смотрит на меня с тем выражением, которое я называю «Катин рентген» — она видит меня насквозь, и врать ей бесполезно.

— Ты думаешь на брата, — говорит она. Не спрашивает, утверждает.

— Откуда…

— Роза, ты мне рассказала про ту открытку на 8 марта. И про голосовое сообщение. Я с тех пор жду, когда он объявится снова.

— Он не объявлялся. Три месяца ничего не было.

— А теперь объявился. С пионами.

Я отворачиваюсь, начинаю переставлять вазы на полке, хотя они и так стоят идеально.

— Я не знаю, от него это или нет.

— А если от него? Что ты будешь делать?

— Ничего.

— То есть?

— Ничего, Кать. Я ничего не буду делать. Я не отвечу. Я не буду гадать. Я не буду надеяться.

Катя молчит. Потом подходит, обнимает меня со спины, кладет подбородок мне на плечо.

— Роз, а может, ну его? Может, стоит дать шанс? Не Игорю, нет. Но тому, кто искал тебя год. Кто прислал мимозу на 8 марта. Кто теперь прислал пионы на день рождения. Это не похоже на человека, который хочет сделать больно.

— Все хотят сделать больно, — говорю я. — Просто не сразу.

Катя вздыхает, отстраняется.

— Ладно. Давай торт есть. И выпьем. Я тут тебе… кое-что принесла.

Она достает из шуршащего пакета бутылку просекко. Я смотрю на нее, и впервые за сегодня улыбаюсь.

— Ты гений.

— Я знаю. Ну что, именинница, открывай. Бокалы есть?

— В подсобке, на верхней полке.

Пока я иду за бокалами, Катя открывает коробку с тортом. Это «Наполеон» — мой любимый. Я даже не спрашиваю, откуда она знает. Катя знает все. Катя — мой личный детектив, психолог и ангел-хранитель в одном лице.

Мы садимся за прилавок, наливаем просекко, чокаемся.

— С днем рождения, — говорит Катя. — Пусть в твоей жизни будет меньше мудаков и больше хорошего кофе.

— Лучшее пожелание, которое я слышала.

Мы пьем. Просекко щиплет язык, пузырьки поднимаются к носу, и я чувствую, как напряжение начинает отпускать. Катя режет торт, кладет мне огромный кусок.

— Рассказывай, — говорит она. — Как тебе тридцать два?

— Как тридцать один, только на год хуже.

— Не ври. Тридцать два — это отличный возраст. Ты уже достаточно взрослая, чтобы не совершать старых ошибок, и достаточно молодая, чтобы совершать новые.

— Какие, например?

— Например, влюбиться в кого-нибудь, кто этого заслуживает.

Я откусываю торт и делаю вид, что не расслышала.

После второго бокала просекко я рассказываю Кате про сон, который приснился мне прошлой ночью. Мне снился наш старый дом — тот, в котором мы жили с Игорем. Я ходила по комнатам, и все было на своих местах: диван, который мы выбирали вместе, кухонный фартук, который я выкладывала плиткой два месяца, фотографии на стенах. Но меня в этом доме не было. Я ходила по нему как привидение, трогала вещи, но они не чувствовали моих рук. А потом я зашла в спальню, и там на кровати сидела та девушка — с накачанными губами, с длинными волосами, с идеальным маникюром. Она смотрела на меня и улыбалась. И я проснулась.

— Тебе нужно перестать думать о нем, — говорит Катя, когда я заканчиваю. — Он не стоит того, чтобы появляться в твоих снах.

— Я не думаю о нем. Он сам приходит.

— Потому что ты не закрыла гештальт.

— Что?

— Ну, ты не отомстила, не высказалась, не плюнула ему в лицо. Ты просто ушла. Тихая, красивая, гордая. А надо было послать его подальше, разбить машину, сжечь его дурацкие галстуки. Чтобы выплеснуть все наружу. А ты все носишь в себе.

— Я не ношу.

— Носишь. Ты боишься цветов, Роза. Флорист, который боится цветов. Это же диагноз.

Я молчу. Она права. Я боюсь не всех цветов. Я боюсь красных роз, потому что Игорь дарил их мне каждое восьмое марта и каждый день рождения. Я боюсь лилий — они стояли в нашей спальне в тот день, когда я узнала об измене. Я боюсь мимозы — с ней связан тот странный эпизод в марте, которого я до сих пор не понимаю.

— Это не диагноз, — говорю я. — Это просто… ассоциации.

— Ассоциации, которые мешают тебе жить. Ты посмотри на себя. Ты владелица цветочной мастерской, а в твоем доме нет ни одного цветка, кроме тех, что ты приносишь на работу. Ты не покупаешь цветы для себя. Ты не принимаешь цветы от других.

— Я приняла сегодня.

— И чуть не выбросила их, потому что испугалась.

Она права. Опять права.

Я допиваю просекко и смотрю на коробку с пионами. Они все так же стоят на прилавке, розовые, нежные, невозможные. И я понимаю, что не выброшу их. Я не смогу. Потому что они красивые. Потому что они пахнут. Потому что кто-то хотел сделать мне приятно.

Но я не смогу и поставить их в вазу. Потому что тогда они будут перед глазами, будут напоминать, будут заставлять думать. А думать о том, кто их прислал, я не готова.

— Поставлю в подсобку, — говорю я. — Пусть стоят там.

— Как хочешь, — Катя не спорит. Она знает, когда меня можно переубедить, а когда нет.

Мы едим торт, пьем просекко, болтаем о пустяках. Катя рассказывает про нового бариста, который устроился в их кофейню, — «у него татуировка на всю шею и серьга в носу, но он делает лучший раф в городе». Я рассказываю про тети Зининых кошек, которые опять подрались в подъезде. Мы смеемся, и на какое-то время я забываю про пионы, про открытку, про то, что мне тридцать два и я одна.

Потом Катя уходит — ей нужно на смену. Я остаюсь одна в мастерской, допиваю остывший кофе и смотрю в окно. Ветер стих, тучи разошлись, и солнце пробивается сквозь облака, освещая море желтоватым, каким-то нереальным светом. На улице начинается оттепель — с крыш капает, по асфальту бегут ручьи, воздух становится влажным и тяжелым.

Пахнет весной. Я ненавижу этот запах. Потому что весной все оживает, все начинает цвести, все влюбляются, все надеются. А я не хочу. Я замерзла, и мне нравится быть замерзшей. В холоде не больно. В холоде ты просто не чувствуешь.

Я убираю со стола, мою чашки, вытираю прилавок. Потом захожу в подсобку и ставлю коробку с пионами на дальнюю полку, за ящики с упаковкой. Чтобы не видеть. Чтобы не думать.

Возвращаюсь в зал, сажусь на стул и закрываю глаза. Голова кружится от просекко и недосыпа. Я чувствую, как пульсирует в висках, как тяжелеют веки. Я почти засыпаю, но в этот момент звонит телефон.

Я смотрю на экран. Неизвестный номер.

Сердце пропускает удар. Потом начинает биться чаще, сильнее, больнее.

Я не беру. Я смотрю, как телефон вибрирует на прилавке, и не беру. Через несколько секунд звонок смолкает. Потом приходит уведомление о голосовом сообщении.

Я смотрю на него. Мой палец зависает над кнопкой «прослушать».

Не буду. Я не буду это слушать. Я не хочу слышать его голос. Я не хочу знать, что он скажет. Я не хочу надеяться.

Я выключаю телефон, убираю его в ящик прилавка и сижу в тишине.

В мастерской темнеет. За окном гаснет день. Февральский день, короткий, серый, похожий на все остальные. На улице зажигаются фонари, и их свет падает на пустые витрины, на горшки с цветами, на стул, на котором я сижу, сжавшись в комок.

Мне тридцать два. Я одна. У меня есть мастерская, есть Катя, есть тетя Зина с ее пирожками. Этого достаточно.

Я повторяю это снова и снова, пока не начинаю верить.

Флешбэк приходит неожиданно. Я не зову его, не открываю дверь, но он все равно входит — как вор, как тот самый запах чужих духов, который я учуяла на воротнике Игоря в тот вечер.

Это был четверг. Обычный четверг, ничего особенного. Я вернулась с работы раньше обычного — у меня разболелась голова, и начальник отпустил меня домой. Я зашла в квартиру, сняла пальто, поставила чайник. Игорь должен был прийти поздно — у него были переговоры, он говорил, что задержится.

Я прошла в спальню, чтобы переодеться, и увидела на кровати его рубашку. Белую, свежую, которую он надел утром. Он, видимо, передумал и переоделся во что-то другое. Я взяла рубашку, чтобы повесить в шкаф, и поднесла к лицу — чисто, пахнет кондиционером и чем-то еще. Я поднесла ближе.

Запах. Чужой. Сладкий, приторный, с нотками ванили и жасмина. Женские духи. Не мои.

Я стояла посреди спальни с его рубашкой в руках и не могла дышать. Воздух кончился. Весь воздух в квартире кончился, остался только этот запах — сладкий, приторный, липкий.

Я помню, как опустилась на кровать. Как сидела, глядя в стену, целый час. Как потом, когда Игорь вернулся, спросила спокойным, ровным голосом: «Кто она?». Как он сначала делал вид, что не понимает, потом покраснел, потом начал оправдываться, потом — злиться. «Ты что, следишь за мной? Ты проверяешь мои вещи? Это паранойя, Роза, тебе нужно к врачу».

Я не плакала. Я смотрела на него и не верила, что этот человек — тот самый, с которым я венчалась в церкви, тот самый, который говорил «я люблю тебя» каждое утро, тот самый, с которым я строила планы на будущее. Передо мной стоял чужой человек. Я его не знала.

Он ушел в ту ночь. Сказал, что я неадекватна, что мне нужно успокоиться, что он переночует у мамы. Я не спала всю ночь. Сидела на кухне, смотрела на город из окна и ждала рассвета.

Потом были недели лжи. Он говорил, что это случайность, что она ничего не значит, что он любит только меня. Я хотела верить. Я так хотела верить. Я глотала его оправдания, как таблетки, которые должны обезболить, но боль не проходила.

А потом я нашла его телефон. Он забыл его в ванной, когда пошел в душ. Я не хотела смотреть. Я не искала. Но экран загорелся, и я увидела сообщение: «Люблю тебя, мой сладкий. Когда увидимся?».

Я открыла переписку. И прочитала все. Полгода переписки. Полгода его жизни, о которой я не знала. Полгода, когда он целовал меня на ночь и писал ей: «Скучаю, малышка». Полгода, когда он дарил мне цветы и планировал с ней отпуск на Мальдивах.

Я не помню, как я вышла из квартиры. Я не помню, как села в такси. Я не помню, как купила билет на поезд. Я помню только, как сидела на вокзале с чемоданом и смотрела на табло отправления. И думала: «Куда?».

Я выбрала этот город потому, что здесь есть море. И потому, что здесь меня никто не найдет.

Я открываю глаза. В мастерской темно. За окном уже ночь, фонари горят, на небе ни звезды. Я сижу на стуле, сжавшись, и мои щеки мокрые.

Я плакала. Опять.

Я вытираю лицо рукавом, встаю. Ноги затекли, спина болит. Я закрываю мастерскую, проверяю замки, выхожу на улицу. Воздух холодный, влажный, пахнет талым снегом и морем. Я иду домой, считая шаги. Один, два, три, четыре. Не думать. Пять, шесть, семь, восемь. Не вспоминать.

Дома я принимаю душ, долго стою под горячей водой, смотрю на белую плитку. Потом иду на кухню, наливаю себе чай, сажусь на подоконник. Внизу, на улице, ни души. Только фонари и мокрый асфальт.

Мой телефон лежит на столе. Я не включала его с тех пор, как выключила в мастерской. Я смотрю на него и знаю, что там — голосовое сообщение. От него. Я знаю, потому что больше некому.

Я не слушаю. Я не буду слушать.

Я сижу на подоконнике, пью чай и смотрю на ночной город. Город, который стал моим убежищем. Город, в котором я научилась быть одна.

Мне тридцать два. Сегодня мой день рождения. Мне прислали пионы, и я поставила их в подсобку, потому что боюсь.

Я боюсь цветов. Я боюсь надежды. Я боюсь открыть дверь тому, кто стоит за ней.

Но я знаю, что он там. Я знаю, что он ждет. Я знаю, что рано или поздно мне придется либо открыть, либо навсегда закрыться.

Я не знаю, что выберу.

За окном начинается новый день. Первый день весны по календарю. Но за окном все еще февраль — серый, холодный, бесконечный.

Я закрываю глаза и засыпаю на подоконнике, подложив под голову сложенные руки. И мне снится море. Серое, тяжелое, с белыми барашками на волнах. И я стою на берегу, и ветер дует в лицо, и я не чувствую холода.

Потому что я уже замерзла. Так давно, что перестала чувствовать.