Глава 15

Лето в нашем саду — это отдельная жизнь.

Я узнаю это, когда впервые выхожу на террасу в июньское утро и чувствую, как воздух изменился. Он стал гуще, слаще, наполнился запахами, которых не было весной. Лаванда, которую мы посадили вдоль дорожки, уже цветет — фиолетовые свечи тянутся к солнцу, и шмели перелетают с одной на другую, тяжелые, сонные, важные. Пионы, мои любимые пионы, распустились на прошлой неделе — розовые, белые, бордовые, они пахнут так, что голова кружится, когда проходишь мимо. Розы, которые Алексей выбрал сам, — нежные, кремовые, почти прозрачные — только набирают бутоны, обещая настоящий праздник к середине июля.

А мимоза спит. Она стоит в центре сада, зеленое деревце с нежными, перистыми листьями, и ждет своей весны. Я подхожу к ней каждое утро, трогаю листья, проверяю, не появились ли желтые пушистые шарики. Их нет. И не будет до следующего марта. Но я знаю, что они придут. Что каждое восьмое марта это дерево будет цвести, напоминая мне о том дне, когда все началось.

— Опять проверяешь? — голос Алексея раздается сзади, и я чувствую его руки на своей талии, его подбородок на своем плече.

— Она растет, — говорю я. — Посмотри, новый побег.

— Ты говоришь о ней, как о ребенке.

— Она и есть ребенок, — я поворачиваюсь к нему. — Наш первый. Садовый.

Он смеется. Смеется легко, свободно, и я смотрю на его лицо, освещенное утренним солнцем, и думаю о том, как много изменилось за эти месяцы. Он больше не тот тихий, напряженный человек, который стоял на пороге моей мастерской и боялся сделать лишний шаг. Он стал спокойнее, увереннее, счастливее. Или, может быть, он всегда был таким — просто некому было показать.

— Завтрак готов, — говорит он. — Катя обещала приехать к обеду, так что у нас есть время позавтракать и, может быть, немного поработать в саду.

— Я хочу досадить лаванду вдоль забора, — говорю я. — И посмотреть, не нужно ли подрезать розы.

— У нас все лето впереди, — он целует меня в висок. — Не торопись.

Мы идем в дом. Наши шаги звучат по деревянной террасе, и я слышу, как внутри кто-то возится, поскуливает, царапает дверь. Я открываю дверь, и на нас вылетает маленькое пушистое чудо.

Джесси — так мы назвали щенка — появился у нас в апреле. Кто-то выбросил коробку с щенками у дороги недалеко от нашего дома, и мы нашли их, когда возвращались из города. Четверо маленьких, дрожащих, голодных существ, которые смотрели на нас глазами, полными страха и надежды. Троих мы раздали соседям и знакомым, одного оставили себе. Я не могла уйти. Я смотрела в его глаза — черные, блестящие, испуганные — и понимала, что он такой же, как я когда-то. Потерянный. Одинокий. Ждущий, что кто-то придет и скажет: «Ты не один. Ты дома».

— Джесси, сидеть, — говорит Алексей, но щенок не слушает. Он прыгает, кружится, пытается лизнуть нас обоих сразу. Он — воплощение радости, такое чистое, такое непосредственное, что я не могу на него злиться. Даже когда он грызет мои тапки. Даже когда выкапывает только что посаженные цветы. Даже когда ночью начинает скулить и будит нас в три часа утра.

— Он тебя не слушается, — смеюсь я.

— Он слушается только тебя, — вздыхает Алексей. — Как и все мужчины в этом доме.

— Все мужчины? Ты имеешь в виду себя?

— И его, — он кивает на щенка. — Мы оба знаем, кто здесь главный.

Я наклоняюсь, беру Джесси на руки. Он лижет мой нос, мой подбородок, мои щеки, и я смеюсь, закрываясь от его восторга.

— Ты главный, — говорю я щенку. — Ты самый главный.

— Я ревную, — говорит Алексей, но я вижу, что он улыбается.

— Не ревнуй, — я целую его. — Ты у меня тоже главный. Просто по-другому.

Мы завтракаем на террасе. Стол накрыт на двоих — свежий хлеб, масло, мед, яйца пашот, которые Алексей научился готовить идеально, и кофе, который пахнет так, что у меня текут слюни. Джесси сидит у моих ног, смотрит на меня преданными глазами, и я тайком кидаю ему кусочек хлеба, пока Алексей не видит.

— Я вижу, — говорит он, не поднимая головы.

— Что ты видишь?

— Ты кормишь его со стола.

— Он голодный.

— Он всегда голодный. Это щенок. У них нет чувства меры.

— Как у некоторых, — я смотрю на него. — У некоторых тоже нет чувства меры. Когда дело касается любви.

Он поднимает глаза. В них — тепло, которое я знаю так хорошо. Которое согревает меня каждое утро, каждый день, каждую ночь.

— Это порок? — спрашивает он.

— Это добродетель, — говорю я. — Самая главная.

Мы завтракаем медленно, не торопясь. У нас нет расписания, нет дел, которые нельзя отложить. Алексей работает над новым проектом — домом для молодой семьи, которые хотят жить у моря, — но сейчас он не торопится. Я работаю в мастерской — после победы на фестивале заказов стало больше, и я даже наняла помощницу, девочку по имени Лена, которая учится на флориста и мечтает открыть свою мастерскую. Но сегодня у меня выходной. Сегодня только мы. И сад. И Джесси, который наконец успокоился и уснул у моих ног, положив голову на мои тапки.

— Ты счастлива? — спрашивает Алексей.

Я смотрю на него. На его лицо, которое стало таким спокойным. На его руки, которые держат чашку с кофе. На его глаза, которые смотрят на меня с той самой любовью, которая не угасла за семь лет ожидания, за год поисков, за месяцы, которые мы провели вместе.

— Да, — говорю я. — Я счастлива.

— Я тоже, — он улыбается. — Я никогда не думал, что буду так счастлив. Что смогу сидеть здесь, с тобой, смотреть на наш сад, и ничего не бояться.

— А чего ты боялся?

— Всего, — говорит он. — Что это кончится. Что ты уйдешь. Что я проснусь и пойму, что это был сон. Что я не заслуживаю такого счастья.

— Ты заслуживаешь, — я беру его руку. — Ты заслуживаешь большего. Ты — самый лучший человек, которого я знаю.

— Я не лучший, — он качает головой. — Я просто люблю тебя.

— Этого достаточно, — говорю я. — Этого более чем достаточно.

Мы сидим на террасе, держась за руки, и смотрим на сад. Солнце поднимается выше, и тени становятся короче. Лаванда пахнет все сильнее, и шмели уже проснулись, загудели, залетая в цветы. Где-то вдалеке кричат чайки, и ветер приносит запах моря.

— Пойдем работать? — спрашивает Алексей.

— Пойдем, — я встаю. — Я хочу закончить с лавандой до того, как приедет Катя.

— А я хочу проверить розы. Кажется, на некоторых появилась тля.

— Ты стал настоящим садовником.

— Я архитектор, — он улыбается. — Я строю не только дома, но и сады.

Мы идем в сад. Джесси просыпается, бежит за нами, путаясь в своих длинных ушах. Он еще не знает, что в саду нельзя бегать по клумбам, и мы каждый день учим его этому. Пока без особого успеха. Но он старается. Как и мы.

К обеду приезжает Катя. Мы слышим ее машину издалека — она сигналит, когда въезжает на дорожку, чтобы мы знали, что она здесь. Джесси бросается к воротам, лает, крутится, и я иду открывать, улыбаясь.

— Привет, мои любимые! — Катя выходит из машины с огромной сумкой в руках. — Я привезла вам пирог. И вино. И сыр. И кое-что для сада.

— Для сада? — переспрашиваю я.

— Да, — она достает из сумки маленькое деревце в горшке. — Мимоза. Я вырастила ее из семян. Для вашего сада. Чтобы у вас была своя, особенная.

Я смотрю на маленькое деревце, на его нежные зеленые листья, на тонкий ствол, который покачивается на ветру. Оно такое хрупкое, такое живое, такое… наше.

— Катя, — говорю я. — Это…

— Не надо плакать, — она обнимает меня. — Это просто деревце. Посадите его рядом с большим. Будут расти вместе. Как вы.

Я плачу. Конечно, я плачу. Я всегда плачу, когда Катя делает что-то такое. А она делает это постоянно. Катя — мой ангел-хранитель, моя подруга, моя сестра. Она была рядом, когда я не хотела никого видеть. Она записала меня на фестиваль, когда я боялась даже думать о нем. Она верила в меня, когда я не верила в себя.

— Спасибо, — говорю я. — Спасибо тебе за все.

— Не за что, — она отстраняется, вытирает мои слезы. — Теперь идемте есть пирог. Я умираю с голоду.

Мы сидим в саду, в тени старого оливкового дерева, которое росло здесь еще до того, как мы купили этот дом. Катя разливает вино, режет пирог, рассказывает о своих планах — она хочет открыть свою кофейню, наконец-то, ту самую, о которой мечтала все эти годы. Алексей слушает, задает вопросы, советует, где лучше взять помещение, как организовать пространство, чтобы было уютно и функционально.

— Ты станешь моим архитектором? — спрашивает Катя.

— Стану, — говорит он. — С дружеской скидкой.

— Спасибо, — она улыбается. — А ты, Роза, будешь делать цветы для моей кофейни. Каждое утро. Свежие. Чтобы пахло.

— Буду, — говорю я. — Каждое утро.

Мы пьем вино, едим пирог, смеемся. Джесси бегает по саду, гоняет бабочек, которые порхают над лавандой. Солнце клонится к закату, и воздух становится золотым, прозрачным, почти невесомым.

— Ты знаешь, — говорит Катя, глядя на нас. — Вы самые красивые люди, которых я знаю. Не потому, что вы красивые. А потому, что вы нашли друг друга. И потому, что вы счастливы. Это делает вас красивыми.

— Ты тоже красивая, — говорю я. — И ты тоже будешь счастлива. Я знаю.

— Конечно, буду, — она поднимает бокал. — За нас. За любовь. За сады, которые мы сажаем.

— За сады, — говорю я.

— За сады, — говорит Алексей.

Мы пьем. И я чувствую, как тепло разливается по телу. Не от вина — от любви. Которая здесь, рядом. В его руке, которая держит мою. В ее улыбке, которая говорит: «Я рада за вас». В щенке, который уснул у моих ног, положив голову на мои тапки. В саде, который растет, цветет, живет. В доме, который мы построили.

Катя уезжает после заката. Мы стоим у ворот, машем ей вслед, пока ее машина не скрывается за поворотом. Джесси сидит рядом, смотрит на дорогу и жалобно скулит — он уже полюбил Катю, которая тайком кормит его со стола и чешет за ухом.

— Он скучает, — говорю я.

— Мы все скучаем, — говорит Алексей. — Но она приедет снова. На следующей неделе.

— Я знаю.

Мы идем в дом, укладываем Джесси в его корзину, которая стоит в углу гостиной. Он не хочет спать, но мы гасим свет, и он, повозившись немного, затихает.

Мы выходим на террасу. Сад спит — только светлячки зажигают свои маленькие фонарики, и где-то вдалеке кричит ночная птица. Море темное, спокойное, и звезды отражаются в нем, как в зеркале.

— Пойдем в сад, — говорит Алексей.

Мы идем по дорожке, мимо лаванды, которая пахнет особенно сильно по ночам, мимо роз, которые закрыли свои бутоны до утра, мимо пионов, которые уже отцвели и готовятся к следующему году. Мы подходим к мимозе. Она стоит в центре сада, молодая, зеленая, спящая. Рядом — маленькое деревце, которое привезла Катя. Мы посадили его сегодня, и теперь они растут рядом, два ствола, две жизни, две истории.

— Помнишь, — говорит Алексей. — Ты сказала, что мимоза — самый правильный подарок, который тебе дарили.

— Помню, — я смотрю на него. — Это правда.

— Почему?

Я думаю. Почему? Потому что мимоза пахнет весной. Потому что она желтая, как солнце. Потому что она — символ надежды. Потому что с нее все началось. Но это не все.

— Потому что она была от тебя, — говорю я. — Потому что ты искал меня год. Потому что ты не сдался. Потому что ты подарил мне не цветы — ты подарил мне надежду. А это самый ценный подарок в мире.

Он смотрит на меня. В темноте его глаза кажутся черными, но я знаю, что они серые, как море в непогоду. Я знаю все о его глазах. О его руках. О его сердце.

— Я буду дарить его тебе каждый год, — говорит он. — Мимозу. Надежду. Любовь. Каждый год. Каждый день. Каждую минуту.

— Я знаю, — я прижимаюсь к нему. — Я всегда знала.

Мы стоим в саду, обнявшись, и смотрим на звезды. Они такие яркие, такие далекие, такие вечные. Как наша любовь, которой всего год, но кажется, что она была всегда.

— Ты знаешь, — говорю я. — Я больше не боюсь мимозы. Раньше я боялась. Она напоминала мне о прошлом. О том, что было. О том, что я потеряла. А теперь… теперь она напоминает мне о будущем. О том, что я нашла. О том, что мы построили.

— А что мы построили? — спрашивает он.

— Сад, — я обвожу рукой наш участок. — Дом. Жизнь. Любовь. Все, что нужно для счастья.

— Этого достаточно?

— Более чем, — я поворачиваюсь к нему. — Ты — самое лучшее, что случилось в моей жизни. Ты — мой подарок. Мой самый правильный подарок.

Он целует меня. Медленно, нежно, как в первый раз на крыше. И я чувствую, как его губы улыбаются, как его руки обнимают меня, как его сердце бьется в унисон с моим.

— Я люблю тебя, — говорит он.

— Я люблю тебя, — говорю я.

Звезды светят. Сад спит. Джесси не скулит в доме — он уснул, убаюканный запахом лаванды и нашим спокойствием. Море дышит. Ветер приносит запах соли и цветов. И мы стоим здесь, в центре нашего сада, и знаем, что это не конец. Это только начало. Начало нашей жизни. Нашей любви. Нашего сада, который будет расти, цвести, крепнуть. Каждый день. Каждую минуту. Каждую секунду.

— Пойдем в дом, — говорит Алексей. — Холодно.

— Еще немного, — я смотрю на звезды. — Я хочу запомнить этот момент. Сад. Твои руки. Нашу жизнь.

— Я запомню, — говорит он. — Я запомню навсегда.

Мы стоим в саду, прижавшись друг к другу, и я чувствую, как прошлое отпускает окончательно. Не с болью, не с сожалением — просто уходит, тает, исчезает, как туман на рассвете. На его месте — будущее. Наше. Светлое. Живое.

— Знаешь, — говорю я. — А ведь это самый правильный подарок, который мне дарили 8 марта. Не мимоза. Ты. Ты пришел ко мне. Ты нашел меня. Ты сделал меня счастливой. Это самый правильный подарок.

— Я буду дарить его тебе каждый год, — говорит он. — Себя. Каждый год. Каждый день. Каждую минуту.

— Договорились, — я улыбаюсь. — На всю жизнь.

— На всю жизнь, — он целует меня. — И даже больше.

Мы стоим в саду, и звезды кружатся над нами, и море дышит в такт нашим сердцам, и я чувствую, как что-то новое прорастает во мне. Не только надежда — уверенность. В том, что мы справимся. В том, что мы будем вместе. В том, что наш сад будет цвести каждую весну, напоминая о том, что любовь не умирает. Она ждет. Она ищет. Она находит. И когда находит — цветет. Как мимоза. Как наша любовь. Как наша жизнь.

— Пойдем в дом, — говорю я. — Уже поздно.

— Пойдем, — он берет меня за руку.

Мы идем по саду, мимо лаванды, мимо роз, мимо пионов, мимо мимозы, которая спит, набираясь сил перед новой весной. Джесси не просыпается, когда мы входим в дом. Он только поворачивается на другой бок и вздыхает во сне.

Мы поднимаемся наверх, в нашу спальню. Я смотрю в окно на сад, который купается в лунном свете. На деревце мимозы, которое мы посадили сегодня. На то, которое ждет своей весны. На дорожки, которые мы выложили камнем. На скамейку, где мы сидим по вечерам. На террасу, где мы завтракаем. На дом, который мы построили. На жизнь, которую мы создали.

— О чем ты думаешь? — спрашивает Алексей.

— О том, как мне повезло, — говорю я. — Что ты нашел меня. Что ты ждал. Что ты не сдался.

— Это мне повезло, — он обнимает меня. — Ты — самое лучшее, что случилось в моей жизни.

— Я знаю, — я улыбаюсь. — Я тоже так думаю.

Он смеется. Я смеюсь. Мы стоим у окна, обнявшись, и смотрим на наш сад. Нашу жизнь. Нашу любовь.

— Завтра посадим еще лаванду, — говорит он. — И розы. И может быть, еще одно дерево.

— Какое?

— Не знаю, — он целует меня в висок. — Какое ты захочешь.

— Я хочу, чтобы наш сад рос, — говорю я. — Каждый год. Новые цветы, новые деревья, новые дорожки. Чтобы он был живым. Как наша любовь.

— Он будет живым, — говорит он. — Пока мы вместе.

— А мы будем вместе?

— Всегда, — он поворачивает меня к себе, смотрит в глаза. — Я обещал. Я всегда держу обещания.

— Я знаю, — я прижимаюсь к нему. — Я всегда знала.

Мы стоим у окна, и звезды отражаются в стекле, и я вижу в этом отражении нас — двоих, которые нашли друг друга. Которые ждали. Которые верили. Которые построили свой сад.

— Спокойной ночи, моя Роза, — говорит он.

— Спокойной ночи, мой Алексей, — говорю я.

Мы идем в спальню. И я знаю, что завтра мы проснемся, выйдем в сад, и он будет ждать нас. Как ждал все это время. Как будет ждать всегда.

Потому что сад — это не только цветы. Это мы. Наша любовь. Наша жизнь. Наше обещание друг другу.

Я засыпаю в его руках, и мне снится весна. Мимоза цветет в нашем саду, желтая, пушистая, пахнущая счастьем. А мы сидим на террасе, пьем кофе, и он смотрит на меня. И я знаю, что это не сон. Это наша жизнь. Настоящая. Счастливая. Вечная.