Глава 7

1560 год, 3 августа, Москва

Иоанн Васильевич сидел бледный на скамейке рядом с супругой. Держал ее за вялую руку и с ужасом смотрел куда-то в пустоту перед собой.

Сын умер.

Малыш еще совсем.

Простудился и все. Прибрала лихоманка. Так случалось.

Супруга же, что выхаживала ребенка, тоже слегла. И, судя по всему, больна оказалась тем же. Страшный кашель, поначалу сухой, а потом уже с мокротой. Жар. Вялость. Головная боль. Хрипы при дыхании.

– Чахотка, – со скорбным лицом говорили лекари.

Они и сына не сумели вылечить, и теперь разводили руки относительно жены.

А она умирала.

Он в этом не сомневался.

Никто в этом не сомневался.

Все тоже самое, что и с сыном. Так же.

– Я проклят… – тихо прошептал он. – Проклят… Боже?! За что?!

– Милый… – едва слышно прошептала Анастасия.

– Что родная?

– Я умираю и хочу попросить тебя об одной просьбе. Только об одной.

– Слушаю! Все что угодно! – вспыхнул Государь, подавшись вперед.

– Не ругайся с Андреем. Он единственный, кто хочет тебе добра…

– Опять ты об этом… – отмахнулся Иоанн Васильевич.

– Это моя последняя просьба.

– Дался он тебе?

– Без него сгинешь. Али не видишь, как бояре себя ведут?

– Вижу…

– От него новости есть какие? Чем там все с Сигизмундом закончилось?

– Он посла прислал. Вроде как принудил Сигизмунда к миру. И просит меня на подписание приехать в Смоленск. Сюда не идет. Долго. Хочет сразу после подписания по Днепру в Черное море и в Царьград.

– Так и езжай!

– Куда я поеду?! И тебя оставлю?!

– Я руки на себя наложу, если не поедешь, – довольно жестко произнесла Анастасия. – Я все равно умираю. А тебе жить. И дочке нашей жить.

– Дочка…

В этом варианте реальности шестым ребенком Анастасия родила не сына Федора, а дочку – Феодору. Которая, к тому же, не отличалась никакими внешними уродствами, вроде сильной асимметрии лица.

Анна, Мария, Дмитрий, Иван, Евдокия… все эти дети смогли прожить совсем немного. Все преставились в младенчестве. И вот – Иван умер. Отмучился. Ибо смерть его легкой не назовешь.

Осталась лишь Феодора. Дочка. Которой только-только стукнуло три годика от рождения.

Иоанн Васильевич обреченно покачал головой, повторяя раз за разом одно слово:

– Дочка…

Больше у него никого не оставалось. Двоюродный брат погиб во время того мятежа, что Андрей подавлял. Жена – вон, доходит. Сколько еще продержится? Неделю? Детей иных нет. Преставились.

– Один… совсем один… – тихо добавил Царь, прекратив причитать о дочери.

– Соберись! – хрипло произнесла Анастасия, вяло сжав его руку. – Ты еще жив. И здоров. И наша дочь тоже.

– Я проклят…

– Да что ты такое говоришь?

– Ты и сама знаешь… Ты… наши дети… я всех подвел…

– Ты никого не подводил!

– Я должен был принять постриг. Уйти в пустынь. Вымолить прощение. Но я возгордился. Власти возжелал. А когда мне протянул руку помощи единственный человек, который мог мне помочь, отвернулся от него.

– Ты все еще можешь исправить.

– Как? Как исправить? Ты ведь умираешь…

– Ты не так стар. Еще и тридцати лет нет[14]. Возьмешь себе новую жену. И она родит тебе здоровых сыновей.

Иоанн Васильевич промолчал.

Ему безумно не хотелось обсуждать эти вопросы. Во всяком случае не сейчас и не с умирающей супругой. Это было больно и стыдно. А она говорила. Продолжала говорить. Успокаивать его. Убеждать, что все наладится и с ее смертью жизнь не закончится. Его жизнь.

Он же не слушал.

Наконец, не выдержав этих причитаний он оставил Анастасию и вышел из комнаты. К тому же там было душно. От чего он весь немало вспотел и испытывал сильный дискомфорт.

Глянул на слугу.

Тот мялся.

– Что?

– Государь, ты просил напомнить. Там купчишки, что ты уже пару месяцев в ожидании держишь, прибыли по твоему приказу и ждут.

– Давно ждут?

– С самого утра.

Царь скосился на небо. Солнце близилось к закату.

– Трапезничали?

– Нет. Тебя ждут. Боятся пропустить.

– Ладно… – несколько раздраженно произнес Иоанн Васильевич. Скосился на дверь, что вела в опочивальню умирающей супруги, и решительным шагом направился к Грановитую палату. Приказав туда звать купцов.

Пришлось, правда, задержаться на полпути.

Царь он или не Царь?

А значит одеться требовалось подобающе для официального приема. Чай не дружок зашел перед сном поболтать. Если группа купцов так рвется на прием, значит дело важное.

– Просители, – пояснял не раз один из бояр, что был направлен Государем их проведать, да выяснить, чего надо. Причем говаривал он это с пренебрежением. Отчего Иоанн Васильевич делал нужные выводы и не сильно рвался с ними общаться. Не до того.

Теперь же руки дошли.

– Что вам надобно? – прервав он их велеречивые вступительные слова. Оборвав буквально на полуслове. То ли его Андрей покусал, то ли еще что случилось. Но на Руси только молодой Палеолог позволял себе такое общение. Сразу к делу.

У Иоанна Васильевича не было настроения участвовать во всем этом ритуальным цирке от и до. Думки и переживания о супруге терзали. Хотелось скорее к ней вернуться. Ибо, выйдя, оставив ее, он почувствовал вину. Вот и решил от всей этой мишуры отмахнуться.

Да и чего ради ее держаться?

Проклят же.

Дети вымерли, окромя малой дочки. Но протянет ли она еще хотя бы пару лет – вопрос. Жена умирает. Родичи ближайшие вымерли.

Все прахом пошло.

Дом Рюриковичей московских пресекался. А иные настолько измельчали, что и не хотелось даже думать об их воцарении. Так что чего теперь рядиться?..

– Государь наш, – осторожно произнес Аникей Строганов, – три года назад я испрашивал у тебя повеление земли по Каме-реке заселять.

– Помню. Заселил?

– Из-за уральского камня тати ходят. Каждый год поселения жгут, а людей в полон уводят. Тех, кого не побьют. Сам дважды лишь чудом уходил. Стрелами они секли люто.

– И что ты от меня хочешь?

– Земли там полны даров. И соль есть, и прочие богатства. Да только без помощи твоей – не удержать те владения. Тати уж больно сильны. Сказывают, будто они из княжеской дружины хана Сибирского.

– Хочешь, чтобы я воинство свое послал против хана? – нахмурился Иоанн Васильевич. – Али не ведаешь, что я войну тяжелую веду. И с Литвой, и с Ливонией, и со Швецией. Да еще и хан Крымский угрожает набегом.

– Слышали мы, что Белый волк ту войну утихомирит…

– От кого же?

– Народ о том молвит.

– Народ значит… И все? Али гадал?

– Был грех, – честно произнес Аникей. – Пошел к ведунье. И просил ее помочь, погадать. Но о том я честно признался на исповеди и исправно наложенную на меня епитимью исполняю.

– Она тоже говорила, что Андрей Прохорович войну прекратит?

– Она путано говорила.

– Что же?

– Да я сам не разобрал. Но то, что Литва уступит тебе и война с ней скоро закончится самым благополучным образом – точно. Посему я и решился со своими товарищами прибыть к тебе, да попросить защиту. Остроги срубить малые и стрельцов али поместных туда поставить. Немного. Только там, где тати чаще всего эти ходят. Чтобы не дать им шастать и разорениями заниматься.

– И кто кормить их станет? В тех краях сам же сказывал – людишек нет. Никто хлеб не сеет и земли не пашет.

– Да, но те края, Государь, полны богатств. Там и соль, и медь имеется. И даже серебро. Хотя, конечно, это все найти еще нужно.

– А отколь ведаешь, раз найти нужно?

– Местные приносят на обмен много всего интересного. И медь самородную, и серебро. Про мех сказывать не буду – сам ведаешь – места там ладные. И пользы от держания их под твоей рукой – великое множество.

– Под рукой моей, но для пользы твоей.

– Так я же, Государь, подданный твой. И ради пользы твоей стараюсь. Соль то верно – ради прибытка своего варить варю. Хотя какой там прибыток? Тати клятые так все рушат, что приработка и нет. А вот поиск меди – державное дело. Она в земли твои идет втридорога, через Холмогоры. А надобна она на пищали и колокола.

– Ты вот только свою шерсть с государственной не путай, – фыркнул Иоанн Васильевич. Вспомнилась ему фраза, брошенная как-то Андреем. И очень пришедшаяся сейчас к месту. – Медь – да, дело державное. Но прибыток с нее кто получать станет? Ты. А она и так мне станется не сильно дешевле, чем аглицкая из Холмогор. Ибо жаден ты. Теперь же что? Мне надобно туда людишек отправить с оружием. Да посадить в остроги, которые за свой же счет и срубить. А потом же из казны и держать там, ибо места пустые, голодные. Так что ли? И на кой бес мне такая медь? Она вдвое дороже холмогорской станется!

– Так холмогорскую перестать возить могут, – робко произнес Строганов.

– Азовскую повезут. По этому году первые пуды привезли. По осени посмотрим насколько она годная.

– Но…

– Что «но»? Я тебе даровал земли по Каме, чтобы ты их осваивал. Деньги свои вкладывал. Силы. И вместе с тем прибыток получал. А все потому, что мне надобны эти земли лежащие освоенными и заселенными. А ты что? На меня все переложить жаждешь? Ты кого дурить вздумал?! – рявкнул слегка озверевший Иоанн Васильевич. – Пошел вон! Если не справишься, землю вернешь в казну! Ибо бестолочь и вор!

Строганов с компанией пулей вылетели из Грановитой палаты.

Иоанн Васильевич проводил их мрачным взглядом. И направился снова к супруге. Бормоча на ходу:

– Мерзавцы… ой мерзавцы… Совсем в жадности своей берегов не видят…

Купцы же, выскочив на улицу собрались в кружок и стали обсуждать произошедшее.

– Что делать станем?

– Мню, своих людишек нанимать надо. Казачков каких. Они охочи до лихого дела.

– Да откуда их взять, казачков этих? Андрей Прохорович всех, до кого дотянулся, либо за море отправил, либо в походы северные шлет за уральский камень. Али вы не понимаете, отчего хан Сибирский волнуется?

– Да хан ли это?

– А кто же?

– Хан бы зашел и нас данью обложил. Так проще и волнений меньше. Как будто бы мы отказались. А эти отряды не великие. Явно же с разбойным делом шли. Как тати. Если и ханские люди, то разве с его повеления?

– Может и так. Да только где нам людишек брать?

– А… да нет…

– Что? Говори!

– Может к Андрею Прохоровичу поедем? Он многим купчишкам подсобляет. Любит он нас и уважает.

– А за что любит, ведаешь?

– Слухи разные бродят.

– Слухи… дурень! Андрей Прохорович нас и любит за то, что за самую глотку берет и на себя работать заставляет. Да, у него купчишкам сытно. Но они уже не свое дело делают, а его. И ежели сами бы крутились, то прибытка больше имели.

– Ой ли!

– Больше!

– Если бы сами крутились, то кто бы им ушкуи да струги с охраной давал бы? А охранную грамоту, через что на каждом посту таможенном, что у нас на Руси едва ли не под каждым кустом, грабили бы их. Только уже не тати залетные, а свои. Тут каплю, там каплю. А на выходе – и прибытка нет. Так что блажишь. Сами бы крутились, и десятой той прибыли, что под рукой Андрея Прохоровича, не наварили бы.

– Думай, что хочешь, а я против.

– Против чего? Чтобы волю Царя выполнить? Или чтобы к Андрею Петровичу идти, без которого мы эту волю не выполним?

Тишина.

– Вот тот-то и оно…

– Где он сейчас?

– Я слышал, слухи по городу молвят, будто возле Смоленска. Туда же и супружница его служилых по прибору новых повела, что под Тулой подготовила.

– Может к ней обратится? Чай жинка. Сладим как-то.

– С этой жинкой не сладить. Слышал ли? Она в былые годы татей, что на нее напали, сама перебила. Их же оружием. Да и вообще, молва идет, что сурова. Даже сам Андрей Прохорович не так лют.

– Нашли на кого надеяться, – буркнул один из купцов. – Уступит она. Как же. Наш поп как-то ляпнул по пьяни, что они оба ад прошли. И не сломались.

– Типун тебе на язык! Только нигде больше о том не болтай! Ад… хренад! Головы лишиться захотел? Нашел про кого гадостные слухи распускать! Это против нашего Государя многие не брезгуют, ибо безмерно человеколюбив. Посему иные дурни с головешками вместо головы, как только его не клянут, ибо знают – простит. Андрей Прохорович же на расправу быстр. Али забыли, как он князя Курбского убил? За дело! Но как?! А тех бояр да князей, каковых уличил в покушении на Государя? Перестрелял а потом еще и нарубил в капусту! Не посмотрел на кровь и родство. Так люто обошелся, что даже Иоанн Васильевич, как сказывают, ахал, соболезнуя им. А мы – не князья.

– Да я только вам… – попытался оправдаться, сказавший.

– Вот и хватит. Мы услышали. И попу нашему надо вразумлений отсыпать. Нашел что болтать! Даже если он прав, то что с того? Они тут. А оттуда без воли Всевышнего не выпускают. Иначе в храм Господен им было не зайти. Али не ведаешь? А если так, если их выпустили оттуда по промыслу Всевышнего, значит, что?

– Что?

– Упекли их туда без его ведома. Черти утащили или еще что. Вот что! И нам в сие вмешиваться не надобно. И уж точно не пенять им на те испытания, что по проискам Лукавого пришлось пережить.

Тишина.

– И что делать будем? – тихо спросил младший компаньон.

И разговор разгорелся вновь.

Реакция же старшего Строганова, если бы ее услышал сам Андрей, вызвала бы у него лишь умиление. Ведь так всегда в жизни и бывает. Кровавыми тиранами, деспотами и прочими нехорошими словами при жизни называют только тех людей, которые на эту роль не подходят совершенно. А про по-настоящему жестких людей такое болтать опасаются. Они у таких злых языков всегда тишайшие, милейшие, добрейшие и так далее. Прям лауреаты нобелевской премии мира. Ибо страшно им гнев такого человека навлечь. Он ведь и голову может оторвать за глупый поклеп, в отличие от излишне человеколюбивой и слишком интеллигентной размазни…