Глава 17
— Кев?
Ну вот, опять мой голос похож на мышиный писк.
— М-м-м?
— Спишь?
Я не увидела, скорее, почувствовала, что он улыбнулся. Господи, как же красиво он умеет улыбаться. Я знаю, я видела.
— А что надо ответить?
— Правду конечно.
— Тогда сплю.
— Ах ты ж бессовестный…
Я моментально оказалась прижата к кровати большим горячим телом. Одуряюще вкусно пахнувшим чем-то… не знаю даже, как можно описать этот запах, — родным? Привычным? Люби…
Ой, нет! Никаких запрещенных слов на букву «Л»! Даже мысленно! Парни его как огня боятся. Уж мне ли не знать, выросшей с семью охламонами, которые с горящими глазами могли рассказывать о своих девчонках, о том, какие они умницы или красавицы и как с ними клево. Но стоило мне с невинной улыбочкой спросить: «Ты, братишка, никак влюбился?», как эти дуралеи моментально ощетинивались вспугнутыми дикообразами и начинали тут же, противореча только что произнесенному, говорить такое, что проще было пережить атаку семейства скунсов, чем дослушать до конца их бред. Мол, настоящие мужчины не влюбляются, это слабости, свойственные городским педикам, а они, настоящие канадские лесорубы, просто обзаводятся подходящими для них самками, с которыми… В общем, маленькая ты еще, Мари, знать все подробности того, что прекрасно может происходить между парнем и девушкой и без дурацкого слова на букву «Л»!
Так что нет уж!
На эти грабли я не наступлю. Не-а. Я же умная, да?
— Я сплю, малыш, и мне снится дивный сон. Я такого ни разу не видел. Волшебный сон про одну маленькую огнегривую гавкучку, которая трепала мне нервы два месяца. Хотя вру. Точно, вру! Мне она уже снилась, и не раз. И каждую ночь она дразнила меня вот этими губами…
Он потерся своим ртом о мои губы, снова маня обещанием поцелуя, но не давая его.
— Ох уж мне эти губы, что они только в моих снах не вытворяли, как только не мучили, но наяву они… мм-м… не отлипал бы вовек.
Так и не отлипай, я же вся тут только «за»!
— Вот этими волосами…
Саваж зарылся пятерней в мои непослушные пряди, мягко массируя кожу головы, от чего я едва не замурлыкала.
— Они у тебя реально же как огонь: то так на свету отливают, то эдак, на солнце темным золотом отдают, в помещении — медью красной, сколько ни пялься, все равно всех оттенков не запомнить.
Я и дышать перестала, ловя каждое слово. Внутри все трепетало и плавилось. И это тот самый грубиян, хамло и перманентно злобный мистер Все-вокруг-тупые-засранцы? Да я моргать боюсь, вдруг это морок какой-то и от легкого взмаха ресниц развеется? Нет, ни за что, я хочу все так, как сейчас! Долго-долго. Сойдет даже навсегда. Определенно сойдет.
— Еще этими упругими ягодицами… — Кевин сунул ладонь под меня и стиснул упомянутую часть тела. Одновременно он соскользнул чуть ниже и прошелся плотоядным взглядом по моей груди, отчего соски тут же съежились и запульсировали, будто намекая мозгам дать команду открыть рот и выпросить новую дозу той умопомрачительной ласки для них, которую познали совсем недавно. Вот уж и не догадывалась, что они у меня такие озабоченные и ненасытные.
— Я тебе снилась? — Удивления в моем голосе было так много, что я даже сорвалась с шепота на писк.
— Каждую чертову ночь, — пробормотал Саваж, все так же неотрывно глядя на мои груди, и гулко сглотнул, а я следом, от того, как в низу живота потянуло-сократилось. И в груди, как если бы сердце кто сжал в кулаке. Сильно, но нежно, будто люб… Нет! Об этом не надо.
— Ты шутишь?
— У па Джека в бардачке лежит Библия. Могу поклясться на ней.
И снова эта улыбка, которая светит мне даже в темноте.
Можно, Господи, сделать эту ночь бесконечной?
— И как же я тебе снилась? Что мы опять ругаемся?
— Что мы трахаемся как кролики. Что ты скачешь на моем лице. Что я вколачиваюсь в тебя сзади, лапая, как безумный, твою роскошную задницу. Что ты ласкаешь мой… меня губами. Что я облизываю твою грудь, а ты тем временем зарываешься в мою голову, царапая ее до боли. Что волосы у тебя между ног такие же рыжие и кудрявые, как кудельки, которые сперва бесили меня, а потом, увидев твой новый образ, я стал дико скучать по ним. Зато теперь я знаю, что даже когда ты выпрямляешь волосы на голове, в одном потайном местечке они остаются такими, как я люблю — рыжими, кудрявыми, шелковыми и пахнущими так, что мою крышу уносит аж до Аляски.
Ж-ж-ж-жах-х-х-х!
Что-то рвануло в моей голове, одурманенной этими словами и тоном, каким они были произнесены. Рвануло испепеляющей смесью восторга, смущения, ужаса и щемящего чувства всепоглощающей нежности. По телу понеслись непрошеные, но, черт побери, такие желанные мурашки — предвестники удовольствия, кончики пальцев закололо, а ноги послушно раздвинулись, чтобы дать максимальный доступ ласковому победителю.
— Чш-ш-ш, нам сейчас нельзя, малыш. У тебя там все болит наверняка.
— И ничего не болит.
— Не спорь со старшими, кнопка. Давай я лучше нагрею воду, остыла уже небось, а тебя надо вымыть.
Боже-боже-боже… Это не ему снится сон, а мне!
Так, Мари, соберись! Что самое главное в общении с мужчинами? Ну? Ты же спец? Семь братьев, все дела.
Так то братья, а это — возлю…
Нет!
Нельзя!
Он пока не готов к этому. Вот привыкну мысленно называть его так, как чувствую, как ощущаю, как осязаю, как обоняю, а потом случайно проговорюсь. Не-не-не. Надо придумать, как я буду именовать его в мыслях. Может, просто — Мой Мужчина? Нет, тоже нельзя. Они жуть как не любят эти притяжательные местоимения.
— Чё это я ее парень? Я просто парень!
— Ну, ты же называешь ее своей девушкой, разве это не взаимно?
— Мари, не путай. Она моя, потому что она женщина. А я просто парень.
Ну и как его называть?
— Тебе было больно?
— Что? О… ты об этом? Да? Нет? Не знаю, честно. Мне не с чем сравнить. А ты как думаешь?
— Я??? Эм-м-м, думаю, тебе должно было быть больно. Ведь это первый раз. Я читал, что в первый раз приятных ощущений очень мало. И боли больше. Ну, это я про женщин, девочек, девушек… Ну, ты поняла, — смутился Кев и сел на кровати.
— Ты куда?
— Воду согреть. Я могу обтереть тебя влажными салфетками, но мне кажется, что лучше все же теплой водой.
Удивительное дело, но он сейчас вот этими незначительными на первый взгляд словами и действиями окончательно покорил мое сердце.
Я совершенно уверилась в том, что мужчина, способный после лишения девушки невинности позаботиться о ее комфорте и побеспокоиться о самочувствии, просто не может быть засранцем и негодяем. И я от всей души пожелала тем дурам, что разбили когда-то сердце этого чудесного паренька, коим он был когда-то, провалиться и никогда в жизни не познать его любви, которой можно напоить все пустыни этого мира.
— Спасибо, если тебя не затруднит, — пришла моя очередь смущаться той ласковой заботы, которую он так щедро изливал на меня, а я с жадностью впитывала как губка.
Через пару минут он вернулся ко мне, великолепный в своей наготе, с миской, парящей в прохладном воздухе дома на колесах.
— Я буду очень аккуратно, подвинься.
— Я сама, мне…
— Неловко?
— Да, — кивнула я.
— Мари, нет ничего стыдного и неловкого между мужчиной и женщиной, которые были так близки, как мы с тобой только что. Мне удобнее это сделать, мне лучше видно…
— Вот именно, — вспыхнула я.
— Ты очень красивая, малыш. Везде. От макушки головы до самых розовых пяточек. И там ты тоже очень красивая. Просто сядь на кровати и откинься, вот так. — И он аккуратно прислонил меня к мягкой спинке нашего ложа.
На самом деле я действительно ощущала нечто непривычное там, внутри себя. Как будто немного саднило, чуточку потягивало и слегка пощипывало, но назвать это болью у меня бы язык не повернулся. И если бы я еще миллиард лет искала того, кто сделал бы мой первый раз наименее болезненным, то и тогда не нашла бы никого лучше, чем парень напротив.
Его лоб нахмурен, а нижняя губа прикушена, взгляд сосредоточен, как… как во время проверки сложной сметы на очередной заказ. А его руки… Как описать мужское касание, больше похожее на ласковый порыв летнего ветра под палящим солнцем? Вот такими они и были — его руки. Сильные, ловкие, аккуратные, с длинными пальцами, подходящими, скорее, пианисту, а не механику.
Я смотрела на них и понимала, что отныне всегда, глядя на его руки, буду вспоминать вот этот момент: я, на неширокой кровати в старом домике на колесах, с распахнутыми для него ногами, с горящими от смущения щеками и окровавленными после… в общем, окровавленными бедрами, и он — божественно красивый, нахмуренный и сосредоточенный на таком дико простом и жутко интимном действе.
— Кев?
— М-м-м?
— Мне не было больно, правда.
— Я… — он прокашлялся, будто поперхнувшись чем-то, — … рад. Да, рад, что тебе не было больно. Я читал, что для женщ… девушек очень важно, как прошел для них первый раз.
— Почему?
— Потому что это может повлиять на всю их дальнейшую… ну, на их встречи с другими парнями.40393c
— Какими другими парнями?
— Мари, подними лучше ногу. — Его брови сошлись, а желваки обозначились, будто опять вернулся в свое извечно раздраженное состояние.
— Постой, а зачем ты это читал? — продолжила я приставать, даже зная, на что рискую нарваться. — И где?
— Интернет — величайшее открытие человечества. А на эту тему в открытом доступе можно найти уйму информации, если не сидеть сутками напролет за дурацкими стрелялками и стратегиями.
— Кев?
— М-м-м?
— ЗАЧЕМ ты это читал?
— У меня племянница подрастает. И сестра младшая есть, вообще-то.
— КЕВ?
— Мари, одевайся давай. Ты распаренная, вон розовая вся, сейчас остынешь моментально, еще простынешь, — буркнул он, убирая тряпицу и отворачиваясь.
— Хорошо, я сделаю, как ты сказал. А тебе также не мешало бы обтереться и одеться. Потому что все озвученное про простуду относится и к тебе тоже, — задрала я нос, мысленно пообещав себе вернуться к этому вопросу в будущем.
Через пять минут мы, одетые, сидели за столиком, грея руки о чашки с горячим чаем. В мою порцию Кевин снова щедро плеснул виски, в свою положил ложек шесть сахара. Пить этот сироп едва ли возможно, но я старалась. Как говорится, из этих рук хоть отраву.
Мы молчали. Но это молчание было удивительно умиротворяющим. Мне хотелось молчать, смотреть на него, не стесняясь и не пряча взгляд, думать о нем и улыбаться без опаски услышать гневный оклик.
— О чем ты думаешь?
— О том, что мне нравится вот так сидеть рядом с тобой и молчать, — честно призналась я.
Склонив голову набок, как будто прислушиваясь к чему-то, что происходит внутри него, он согласно кивнул:
— Мне тоже. На удивление. Как будто так и должно быть.
Должно, Кевин Доэрти. Еще как должно. В моем идеальном фантазийном будущем уж точно. И как же мне хочется рассказать тебе о нем, вот только боюсь, что вырвись хоть словечко, и улетучится и то хрупкое волшебство, что царит между нами сейчас. Но слова так и рвутся: хочу не скрывать ничего, хочу нежничать с тобой без оглядки на страх что-то испортить, оттолкнуть. Болтать без умолку хочу, что к тебе чувствую.
— Расскажешь мне о своих братьях? — неожиданно попросил Саваж, практически спасая меня от прорыва внутренней плотины эмоций.
— Что рассказать?
— Все расскажи.
Я, не в силах пока нормально сосредоточиться, стала рассказывать обо всем подряд, без хронологии, перескакивая с одного на другое. Про миллион приключений, про то, каково это было — расти одной девчонке с пятью старшими братьями до появление близнецов. О том, как они безбожно дурили меня мелкую и как я им мстила, устраивая небольшие пакости. О том, как защищали они меня, очень часто, по моему мнению, чрезмерно. К тому моменту, когда я, и сама не понимая, начала всхлипывать, вспомнив о маме, Кевин перетянул меня обратно в постель, укрыл до самого подбородка, уютно устроив на своей груди. Дал поплакать, поглаживая по волосам и тихонько нашептывая, что как бы там ни было, у меня прекрасная семья.
— Семья, настоящая, такая, чтобы за тебя все горой и ты ради них на что угодно — это такое охренительное сокровище, Мари, — тихим монотонным голосом говорил он. — Я не знал, не понимал этого, пока к Вестонам не попал. Да и у них пока жил, не сразу дошло. Чтобы не было наплевать на тебя, хоть как ты косячишь, хоть ты поганец, никому не сдавшийся, даже родившей тебя женщине… Чтобы о тебе переживали, плакали, жалея, хотя бог свидетель, я себе сам в морду теперь хочу дать за слезы ма Линды из-за меня, придурка. Чтобы припрятали для тебя пончик от всей оравы прожор, даже если ты где-то прошлялся… Чтобы ты был для них, существовал в каждой минуте времени, хоть не рядом, но в мыслях, в сердце, а не оказался «позорной ошибкой бурной юности», пятном, от которого избавляются, прячут, забывают изо всех сил.
Я лежала, приникнув к Кевину всем телом, и едва дышала, слушая его голос и гулкий стук сердца, в каждом ударе которого мне слышалась тяжкая нота боли. Молчала, понимая, что никакие слова не могут быть уместны. Открой я рот, и Саваж опомнится, ощетинится, пожалеет об откровении. Да и что я могла бы сказать? Из цензурного если. Что я умираю от желания плюнуть в лицо этой его мамаше биологической. Некрасиво? Так нельзя? У всех бывают обстоятельства? Да пошла она! За страдания парня, биения чьего сердца мне внезапно дороже всего на свете, я хочу отплатить ей, пусть и права никакого не имею, пусть и не мой он… Я ведь уже его. Вся с потрохами.