Сцена двадцатая

«Будь готова к тому, что может ничего не выйти. Не жди сразу их абсолютного понимания. Для этого им понадобится время».

Я кручу в голове последние слова Ромы перед его уходом на протяжении всего ужина. Капец, я так нервничаю, что с трудом запихиваю в себя еду. Папа, слава богу, ничего не замечает, потому что увлечён репортажем о футболе, а мама делает вид, что не обращает внимания, как я то и дело ерзаю на месте, видимо, списывая моё поведение на мою влюблённость. Так я предполагаю, видя, как она прячет понимающую улыбочку.

Ох, мама-мама… Знала бы ты, какие надежды на тебя возлагает твоя дочь… Продолжила бы так умиляться?.. Вопро-о-ос.

И вот, когда приходит время перебраться в зал, чтобы выпить чаю, я бегу в свою комнату и возвращаюсь из неё уже с подготовленной папкой. В ней лежат распечатанные листовки с рекламой двух особенно понравившихся мне учебных заведений. А также перечень предметов для вступительных экзаменов, информация по учебной программе, список дисциплин и распечатка с ценами.

Родители сидят на диване, потому я падаю напротив них на пол и укладываю папку на журнальный столик:

– Мам, пап, я хочу с вами кое-что обсудить.

Голос предательски дрожит, руки, раскладывающие бумажки – тоже. Не поднимаю глаз, потому что боюсь, до тех пор, пока раскладывать ничего не остаётся.

– Что это? – хмурится папа, когда я убираю руки и сцепляю пальцы в замок. – Хочешь и в институте продолжать свои танцульки? Или что?

– Выслушайте меня для начала, ладно? Я совсем недавно поняла, что не хочу связывать свою жизнь с обучением экономике. Танцы мне ближе! После специального обучения я могу стать или профессиональной танцовщицей, или хореографом, потому что придумывать что-то новое мне тоже очень нравится. На худой конец, можно стать обыкновенным преподавателем танцев, как наша Карина Марковна. Я всё-всё продумала. Я пропущу этот учебный год, посвятив его тренировкам и подготовке к вступлению на следующий год. Сейчас приём заявок уже закрыт. Так же я устроюсь официанткой или баристой, чтобы помогать вам финансово. В целом, обучение за год в обоих учреждениях чуть-чуть дороже того, что вы платили за мои занятия танцами здесь. Посмотрите, – предлагаю я в конце, двигая в их сторону нужный лист.

В горле пересыхает, сердце быстро стучит, отдаваясь эхом в ушах. Я ужасно нервничаю. Как никогда раньше. А мне, на секундочку, доводилось впервые целоваться с парнем, который мне безумно нравится!

– Ксения, – первой находится мама. – Ты хочешь сказать, что передумала учиться на экономическом? Сейчас, когда до учебного года осталась пара недель?

– Передумала, – усмехается отец. Не по-доброму так усмехается. А следом обращается к маме: – А я тебе говорил, что эти гулянки по вечерам непонятно с кем мозгов ей не добавят. А ты заладила: ей необходимо общение, почувствовать себя беззаботной какое-то время. Почувствовала? – обращается он уже ко мне. – Вот и хватит. А эту чушь из головы выкидывай. Будешь учиться там, где мы и планировали.

В груди что-то больно сжимается, вызывая резь в глазах. Несправедливо. Он даже задуматься не желает.

– Но, пап…

– Без всяких «но», Ксения, – резко перебивает он меня. – Мы с твоей матерью вкалываем не для того, чтобы ты пустила все старания, в том числе и свои, по ветру. Тебе необходимо надёжное образование, и ты его получишь. Это не обсуждается. А теперь дуй в свою комнату и подумай, как провести остаток каникул с пользой, потому что гулянки с этого дня заканчиваются.

Что? Он не только не хочет слушать меня, но и лишает меня улицы? Ромы?!

– Мам? – испуганно взираю я на неё.

– Паш, – кладёт она ладонь на его колено. Судя по её лицу, она тоже не ожидала от папы подобных мер наказания на высказанные мной желания. – Пожалуй, ты слишком с ней строг.

– Слишком? Да тут не вооружённым взглядом видно чужое влияние! С чего ещё ей могла прийти в голову эта бредовая мысль учиться танцулькам?! Какая это профессия? Это хобби! Ничего. Никах гулянок, я сказал. И никах мальчиков. Мала ещё.

Мы с мамой возмущается одновременно, она испуганно, а я обвинительно:

– Паша!

– Мама!

Она рассказала папе про Рому! Когда? Утром, когда они собирались на работу? Но зачем? Это же по умолчанию должно было остаться между нами-девочками!

– Ксения, – уже почти рычит папа. – Если ты готова позволять пудрить тебе мозги какому-то проходимцу, то я – нет! Чему хорошему тебя научит этот пацан? Пьянству, курению? Как перечить родителям, не слушаться их? Ты всегда была разумной девочкой, и я прослежу, чтобы такой и осталась.

Как такое вынести? Несправедливые обвинения в адрес Ромы? Правильно – никак!

– Ты его не знаешь! – подскакиваю я на ноги. – И не имеешь права так о нём говорить! Он в отличии от вас понимает меня! И желает мне судьбы лучше, чем обучение нелюбимой работе, а затем и прозябание на ней!

– Довольно! – папа тоже встаёт и достаточно грубо обхватывает пальцами моё плечо. – Я не желаю выслушивать, какие мы с матерью плохие, – ведёт он меня в мою комнату, а я еле сдерживаю слёзы обиды, что жгут глаза и грудь. – Не понимаем мы её, как же. Это ты ещё не доросла, чтобы в полной мере осознать, что мы в первую очередь заботимся о тебе. О твоём будущем. Поблагодаришь, когда созреешь, – бросает он напоследок и захлопывает дверь.

Я не выдерживаю и бросаюсь на кровать, завывая во весь голос. Досада и злость на отца душат, рвут грудь, буквально ломают меня изнутри. Он даже не попытался понять! Хотя бы прислушаться к моим желаниям! Ещё и Рому приплёл! А самое главное, запретил мне с ним видеться!!!

Как же обидно!.. Больно… Ужасно!

И сквозь собственный рёв я наконец слышу, как Никольский уже не в первый раз обрывает свою песню и начинает петь её заново.

Рома!

Да, мы сегодня обменялись-таки номерами, и я сразу же поставила на него исключительную мелодию, чтобы сразу знать, что звонит он.

Подрываюсь к телефону, попутно размазывая сопли по лицу и, в последний раз шмыгнув носом, отвечаю на вызов. Охрипшим, чёрт, голосом:

– Да?

– Значит, не показалось, – хмуро заключает он о чём-то. – Всё прошло настолько плохо?

– Откуда ты знаешь насколько?

– Не то чтобы я подслушивал, – усмехается он. – Но как раз был под балконом, когда раздался вой моего раненого зверька. Ксю, это избитая фраза, ну или я не очень силён в искусстве успокоения, но всё будет хорошо. Веришь?

– Ром, мы готовились весь день, лазали по сайтам, печатали все эти бумажки, а они… они даже заглянуть в них не захотели!

– Ты знала, что легко не будет. Но этот разговор, он обязательно зародит в них зерно сомнений. Если они тебя любят, а я уверен, что так и есть, то хотя бы на секундочку, но задумаются, что у их дочери есть собственные желания. А это уже лучше, чем ничего.

– Силён, – сквозь тихие слёзы усмехаюсь я.

– В искусстве успокоения? – смеётся он. – Случайно, наверное, вышло. Но я рад, что ты больше не плачешь.

– Спасибо, – выдыхаю я. – За поддержку… И вообще.

– Пожалуйста, мышка. Если честно, знакомство с тобой добавило моей жизни… смысла, что ли? Я-то сам уже давно наплевал на отца и просто выжидаю время, а вспомнить, как оно, бороться за себя и свои желания, вышло забавным делом. А ещё, помимо всего прочего, целовать тебя одно удовольствие.

Я то ли выпускаю смешок, то ли хрюкаю от смущения и довольства.

– Покраснела? Чёрт, жаль я тебя сейчас не вижу. Кстати. Может, выйдешь на часик?

Если только через балкон.

Не знаю, почему я не хочу говорить о том, что меня на веки вечные заперли в собственной темни… комнате. Наверное потому что я понимаю, что у меня нет другого выхода, кроме как прекратить наши начинания в отстаивании моих интересов. Если я хочу с ним видеться. А я хочу. Очень. Соответственно, мне придётся ехать учится на экономическом и пообещать папе, что я впредь и словом не заикнусь о своих танцульках, лишь бы он отменил заточение.

И Рома не сможет понять, почему я выбираю его, а не себя. То есть сможет, но будет считать меня слабачкой. А мне достаточно собственного осознания своей зависимости и малодушия.

– Я бы с радостью, но представать перед тобой ужаленной в оба глаза пчелой не очень хочу, – Рома смеётся, а я продолжаю: – Да и потом, баланс во вселенной: вчера допоздна, сегодня ни шагу из дома. Не хочу накалять обстановку больше, чем уже есть. Прости.

– Не извиняйся, мышка. Увидимся завтра?

– Конечно. Ночуешь там же?

– Нет. Схожу домой, проведаю обстановку.

– Будь осторожен, Ром, – запускают в мою душу волнение его планы.

– Как скажешь, – усмехается он и прощается: – До завтра, мышка. И постарайся не сойти с ума от тоски по мне.

– Взаимно, – улыбаюсь я во всю ширь рта.

Вот поэтому я всегда буду выбирать его. Ну то есть до тех самых пор, пока у меня есть такая возможность.