Глава 2. Металл на запястье

Пробуждение было похоже на падение в ледяную воду.

Лиара открыла глаза и не узнала мира. Вместо привычного кружева листвы над головой, вместо ласкового прикосновения утреннего солнца, пробивающегося сквозь ветви Священной Рощи, она увидела камень. Серый, грубо отёсанный, покрытый копотью факелов. Он давил. Нависал. Дышал холодом.

Она резко села, и голова отозвалась тупой болью. Память возвращалась обрывками: ночной лес, серебристая дорожка лунного света, манящая поляна у границы, куда она вышла. Глупо, неосторожно, нарушив запрет старейшин. Шорох. Грубые руки. Верёвки. И потом щелчок застёгиваемого браслета, и мир рухнул, лишившись красок, звуков, запахов магии.

Она подняла руку и посмотрела на запястье.

Браслет сидел плотно, но не больно. Тонкая полоска тёмного металла. Ни узоров, ни рун, ни видимых замков. На вид простая вещица, грубая безделушка, которую мог выковать любой деревенский кузнец. Но стоило Лиаре потянуться внутрь себя, к источнику силы, что пульсировал где-то в груди с самого её рождения, и она не нашла ничего. Пустота. Глухая стена.

Магия не отзывалась.

Паника подступила к горлу. Та самая, которую она так отчаянно сдерживала в тронном зале перед лицом громадного орка. Она попыталась воззвать к ветру, хотя бы к самому слабому сквозняку, что гулял по каменному мешку. Тишина. Попыталась почувствовать воду в воздухе, в камне, где угодно. Ничего. Попыталась услышать голос леса, тот самый далёкий, убаюкивающий шёпот, что сопровождал её с колыбели.

Лес молчал.

Она осталась одна.

Лиара зажмурилась, пытаясь справиться с дыханием. Сердце колотилось где-то у горла. Мать учила её: «Страх — это тоже стихия, дочь. Не борись с ним. Прими, как принимаешь дождь, и отпусти». Но мать никогда не говорила, что делать, когда тебя лишают вообще всего. Когда вырывают из почвы, как цветок, и бросают в каменный мешок, где нет ни земли, ни неба, ни пения Сестёр.

Она открыла глаза и заставила себя осмотреться.

Покои были… Неожиданными. Лиара ожидала темницу, сырой подвал, ржавые решётки. Вместо этого она оказалась в просторной комнате с высоким стрельчатым окном. Сквозь мутноватое стекло пробивался слабый серый дневной свет, разбавленный, но всё же настоящий. На полу лежали шкуры. У стены высилась огромная кровать, застеленная грубой, но чистой тканью. Стол. Кувшин. Миска с чем-то, от чего поднимался пар.

И дверь. Тяжёлая, обитая железом, с засовом снаружи.

Она встала, пошатываясь. Ноги плохо слушались. Сказывались часы, проведённые в верёвках. Подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Внизу, насколько хватало глаз, простирались горы. Каменные пики вонзались в низкое серое небо, и нигде ни клочка зелени, ни проблеска воды. Только камень, утёсы и чахлый кустарник, цепляющийся за трещины в скалах.

Край орков.

Она знала о них только из рассказов старейшин. Варвары. Завоеватели. Народ, что живёт войной и кровью, не ведая гармонии с природой, не слыша голоса земли. Их боялись даже люди, а люди, как известно, не боялись почти ничего. В легендах Сестёр орки представали бездушными машинами разрушения, существами без песен, без красоты, без искры божественного.

И теперь она была в их логове.

Игрушка. Трофей. Пленница.

Она вспомнила лицо того, кто сидел на троне. Огромный, страшный, с глазами цвета расплавленного золота. Шрамы на лице. Когти, способные разорвать плоть одним движением. И тяжёлый изучающий взгляд, полный чего-то, чему она не могла подобрать названия. Он смотрел на неё не как на врага. И не как на добычу. Скорее, как на загадку, которую ему не терпелось разгадать.

Он коснулся её волос.

Лиара помнила это прикосновение всем телом. Его пальцы были грубыми и горячими, но двигались осторожно, почти благоговейно. Это не было прикосновением насильника. И от этого становилось ещё страшнее, потому что она не понимала его мотивов. Враг, который хочет убить, понятен. Враг, который хочет пытать, ужасен, но тоже понятен. А чего хочет враг, который смотрит на тебя, как на сокровище?

Она отошла от окна и села на край кровати. Обхватила плечи руками, пытаясь согреться. Здесь было холодно, совсем не так, как в Роще, где воздух всегда был напоён теплом живых деревьев.

Что сказали бы Сёстры, увидев её сейчас?

«Ты нарушила запрет, и вот расплата».

«Нимфа, покинувшая Рощу, теряет её защиту».

Она знала правила. Знала и всё равно вышла. Почему? Потому что луна в ту ночь пела особенно громко, и ей показалось, что где-то за границей привычного мира она услышит что-то, чего не слышал никто из её народа. Любопытство. Вот что погубило её.

Нет, не так.

Глупость.

Она закрыла лицо руками, и впервые за долгое, бесконечно долгое время позволила себе заплакать. Слёзы текли беззвучно, потому что она не могла позволить врагу услышать даже эту слабость. Голос это всё, что у неё осталось. Последнее оружие. Последняя свобода. Они могут запереть её тело, отрезать от магии, заковать в камень. Но её голос принадлежит только ей.

И она не подарит им ни звука. Ни единой ноты. Ни слова.

Она повторяла это, как молитву, пока слёзы капали на грубую ткань покрывала.

«Я не буду с ними говорить. Не буду петь. Они не услышат моего голоса. Никогда».

За дверью послышались шаги. Тяжёлые, мерные. Стражник ходил взад-вперёд. Лиара выпрямилась и вытерла лицо. Нельзя, чтобы они видели её сломленной. В этом каменном мире, среди этих грубых существ, гордость была её единственным щитом.

Она снова посмотрела на браслет.

Металл холодил кожу, но не причинял боли. Просто был чужеродный, мёртвый предмет на живом теле. Лиара провела пальцем по гладкой поверхности, пытаясь нащупать хоть какой-то изъян, застёжку, стык. Ничего. Браслет выглядел так, будто его отлили прямо на её руке. Цельный, безупречный, неотделимый.

— Я сниму тебя, — прошептала она, обращаясь не то к браслету, не то к самой себе — Не знаю как, но сниму. И когда это случится, вы все пожалеете.

Это была пустая бравада, но она помогла. Страх отступил, уступая место холодной, расчётливой злости. Такой злости, которая не туманит разум, а обостряет его.

Нужно было выжить. Понять, где она находится. Изучить врага. Найти слабые места.

Она нимфа, дочь Священной Рощи, наследница древней магии. Пусть сейчас её сила спит, скованная металлом, но разум-то остался при ней. И она использует его.

Лиара глубоко вздохнула, расправила плечи и подошла к столу. В миске оказалась какая-то густая и жирная похлёбка, пахнущая мясом и специями. Совершенно несъедобная для той, кто привык питаться росой, ягодами и светом. Она поморщилась и отодвинула миску.

В дверь постучали.

Она вздрогнула, но не ответила.

Стук повторился настойчивее. Потом засов лязгнул, и дверь распахнулась.

На пороге стоял орк. Не тот, что сидел на троне. Этот был ниже ростом, с седеющими косами и усталым, морщинистым лицом. В руках он держал поднос с кувшином и корзиной каких-то плодов.

— Король прислал, — буркнул он, ставя поднос на стол — Сказал, прежняя еда не годится. Сказал найти то, что едят в лесу. — орк покосился на Лиару с плохо скрываемым любопытством — Ты вообще ешь что-нибудь или так, воздухом питаешься, как духи?

Она молчала.

— Ну и ладно, — пожал плечами орк и направился к выходу. У двери он обернулся — Король велел передать: если тебе что-то нужно, скажи. Он не хочет, чтобы ты умерла.

Он вышел. Засов лязгнул снова.

Лиара подошла к подносу. В корзине лежали лесные яблоки, горсть орехов, пучок каких-то трав. В кувшине оказалась чистая вода, пахнущая родником. Настоящая родниковая вода, не из тех мутных потоков, что стекают с гор.

Она взяла яблоко, повертела в руках.

«Он не хочет, чтобы ты умерла».

Почему? Зачем она ему? Трофей. Но трофеи не кормят отборной едой. Трофеи не размещают в лучших покоях. Трофеи не спрашивают, что им нужно.

Ей вспомнился его взгляд. Тяжёлый, да. Возможно голодный. Но в нём было что-то ещё. Что-то, похожее на… Ожидание? Надежду? Нет, у орка не может быть надежды. Только расчёт.

Она положила яблоко обратно в корзину.

Есть не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Только проснуться в Роще, услышать пение Сестёр и понять, что всё это было дурным сном, навеянным ночными страхами.

Но она не проснулась.

Ни через час. Ни через два.

Каменные стены оставались на месте. Браслет холодил запястье. Где-то внизу, в глубине замка, гудели голоса орков, и их грубый язык резал слух, лишённый всякой мелодии.

Лиара села на подоконник, обхватила колени руками и стала смотреть на серое небо. Где-то там, за горами, за мёртвыми лесами, шумела листвой Священная Роща. Её Сёстры пели утренние гимны, возносили хвалу солнцу, танцевали в лунном свете.

Искали ли они её?

Знали ли, что случилось?

Мать, должно быть, места себе не находит. Старейшины созвали Совет. Следопыты ищут след. Но найдут ли? Даже если найдут, то смогут ли проникнуть в эту каменную крепость, полную вооружённых орков и магических ловушек?

Она не знала.

И от этого незнания становилось ещё тяжелее.

День клонился к вечеру. Свет за окном тускнел, наливался багрянцем. Лиара не двигалась с места. Она сидела и слушала тишину. Ту особенную, давящую тишину каменных стен, которая так непохожа на живую тишину леса.

В лесу тишины не бывает. Всегда что-то шуршит, дышит, растёт. Здесь же была именно тишина: глухая, мёртвая, как сам камень.

И в этой тишине она дала себе ещё одну клятву.

Когда Сёстры придут за ней, а она верила, что они придут, она встретит их с высоко поднятой головой. Не сломленной пленницей. Не жертвой. А нимфой, которая выдержала плен у варваров и не утратила себя.

Сколько бы времени это ни заняло.

Стемнело.

В коридоре снова раздались шаги. На этот раз другие, более тяжёлые, более властные. Лиара узнала их сразу, хотя слышала всего раз в жизни. Её сердце пропустило удар.

Засов лязгнул. Дверь открылась.

На пороге, заполняя собой весь проём, стоял король орков.

Он был ещё огромнее, чем ей запомнилось. В полумраке покоев его глаза горели тем самым расплавленным золотом, а шрамы на лице казались глубже, резче. Он был без короны и без церемониального оружия. Только простая туника, не скрывающая мощи плеч и груди.

В одной руке он держал что-то небольшое, завёрнутое в ткань.

— Ты не ела, — сказал он.

Не спросил. Констатировал. Голос у него был низкий, грудной, с лёгкой хрипотцой. Такой голос мог бы звучать устрашающе, но сейчас в нём слышалось скорее недовольство. Как у хозяина, обнаружившего, что ценное приобретение отказывается функционировать.

Лиара не шелохнулась.

Он сделал шаг вперёд. Она напряглась, но не отодвинулась. Бежать было некуда, окно слишком высоко, дверь за его спиной.

— Я не знаю, что едят твои, — продолжал он, кладя свёрток на стол — Но я знаю, что всё живое ест. Даже духи.

Он развернул ткань. Внутри оказались живые цветы. Настоящие, с ещё влажными лепестками. Лиловые колокольчики, что растут только в глубоких ущельях, куда редко заглядывает солнце. Она не видела их много лет, с тех пор как в последний раз покидала Рощу с матерью, собирая редкие травы для ритуалов.

От неожиданности у неё перехватило дыхание.

— Их трудно найти, — сказал Король, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на гордость — Мои воины облазили половину ущелий. Говорят, нимфы едят такое.

Она молчала. Но взгляда от цветов оторвать не могла.

Как он узнал? Откуда? Даже большинство людей не знало, что нимфы питаются не только росой и плодами, но и живой энергией редких растений. Особенно тех, что растут в местах силы.

— Ешь, — сказал он — Я не позволю тебе умереть от голода в моём замке.

И снова это «не позволю». Словно её смерть была бы личным оскорблением для него. Словно её жизнь имела для него значение не как для тюремщика, но как…

Как для кого?

Он постоял ещё немного, глядя на неё. Она чувствовала этот взгляд кожей. Изучающий, проникающий, пытающийся найти трещину в её броне.

Не найдёт.

Она не доставит ему такого удовольствия.

— Я вернусь завтра, — сказал Король — И принесу ещё.

Он развернулся и вышел. Засов лязгнул, но уже не так пугающе, скорее привычно, как часть нового распорядка.

Лиара осталась одна.

Она долго сидела неподвижно, глядя на цветы. Потом встала, подошла к столу, осторожно взяла один, словно он мог рассыпаться в пальцах. Поднесла к лицу. Вдохнула тонкий, едва уловимый аромат, напомнивший о доме.

И всё-таки не заплакала.

Вместо этого она поднесла цветок к губам и тихо, едва дыша, вытянула из него живое тепло. Цветок дрогнул, поблёк, съёжился, а по её телу разлилась слабая, почти незаметная волна силы. Браслет не мог забрать это. Не мог забрать саму суть того, чем она была.

Она нимфа.

И даже в каменной клетке она найдёт способ выжить.