Глава 19. Исповедь у камина

После покушения замок бурлил.

Три дня шли допросы, обыски, аресты. Заговорщиков вычислили быстро. Это оказалась группа старых вождей, недовольных мягкостью короля, его нежеланием казнить нимфу и его отказом от немедленной войны с людьми. Драга, старый северный вождь, оказался в центре заговора. Его схватили в ту же ночь, когда он пытался бежать через горный перевал. Судили быстро, по орочьим законам, без долгих разбирательств. Казнь назначили на следующее утро.

Гор'тах лично зачитал приговор. Он стоял в тронном зале, окружённый советниками и военачальниками, и его голос звучал ровно, без эмоций. Но Лиара, которую Гарра уговорила присутствовать («Ты спасла ему жизнь. Ты имеешь право видеть, кого казнят за покушение»), заметила то, чего не видели другие: как дрожали его пальцы, сжимавшие пергамент. Как он на мгновение запнулся перед словом «смерть». Как его глаза, встретившись с глазами старого Драги, на секунду потухли.

Драга был одним из тех, кто знал его с детства. Одним из тех, кто учил его держать меч. И теперь он стоял на коленях, седой, сломленный, но гордый. И смотрел на своего короля с ненавистью.

— Ты выбрал нимфу вместо своего народа, — прохрипел он — Ты опозорил память отца.

Гор'тах ничего не ответил. Только кивнул стражникам, и Драгу увели.

Казнь состоялась на рассвете. Лиара не пошла смотреть. Она сидела у себя под стеклянным куполом. Смотрела, как восходит солнце над горами, и думала о том, что этот человек умер из-за неё. Если бы не она, если бы король не был так увлечён своей пленницей, если бы его внимание не было отвлечено от политики, может быть, старый вождь не поднял бы мятеж. Может быть, он был бы ещё жив.

Но в то же время она знала: если бы не она, король был бы мёртв. Яд в кубке не был метафорой. Он был реален. Она видела, как он шипел на камне.

Круг замыкался. Она спасла его и косвенно погубила другого. Вина и правота переплелись в тугой узел, который она не могла распутать.

Вечером после казни Гор'тах пришёл к ней.

Она ждала его. Почему-то знала, что он придёт. И когда в дверь постучали (три удара, пауза, ещё три), она была готова.

Он вошёл, и Лиара сразу поняла: что-то не так. Он был пьян. Не сильно. Орки умели пить, и нужно было очень много эля, чтобы свалить такого гиганта. Но достаточно, чтобы его движения стали чуть более размашистыми, а голос более глухим. В одной руке он держал наполовину пустой кувшин. В другой два кубка.

— Я не вовремя, — сказал он, останавливаясь у порога — Прости. Я уйду, если хочешь.

Она не хотела. Странно, но впервые за всё время плена она не хотела, чтобы он уходил. В его глазах, красных от усталости и вина, стояла такая боль, что у неё защемило сердце.

Она покачала головой и указала на кресло у камина.

Он сел тяжело, как садятся после долгого боя. Налил вина в оба кубка. Один подвинул ей. Она не притронулась, но сам жест оценила.

— Ты знаешь, что сегодня казнили Драгу? — спросил он, глядя в огонь.

Она кивнула.

— Он был другом моего отца. Учил меня стрелять из лука. У него был сын, мы играли вместе в детстве. Сын умер в Южной войне, и Драга после этого стал… Другим. Жёстким. Злым. Он всегда считал, что мой отец был идеальным королём, а я бледная тень. — Гор'тах горько усмехнулся — Может быть, он был прав.

Он отпил из кубка большой глоток, почти залпом.

— Я не хотел его казнить. Я пытался найти другой выход. Изгнание. Заточение. Что угодно. Но он не оставил мне выбора. После покушения на короля приговор может быть только один. Таков закон.

Он замолчал, вертя кубок в руках. Огонь камина отражался в его глазах, и в этом свете они казались не золотыми, а почти чёрными.

— Ты знаешь, как я стал королём? — спросил он вдруг.

Лиара чуть наклонила голову. Она знала обрывки от Гарры, из книг, из случайных фраз. Но она хотела услышать от него.

— Мой отец был великим воином, — начал он, и его голос стал глуше, словно каждое слово приходилось вытаскивать из глубины прошлого — Великим. И жестоким. Он считал, что нежность это слабость. Что любовь это яд, который разъедает душу воина. Он никогда не обнимал меня. Никогда не говорил доброго слова. Когда мне было пять лет, он приказал бросить меня в яму с волками. Сказал: «Выживешь — будешь наследником. Сдохнешь — значит, такова твоя судьба».

Лиара замерла. Она слышала эту историю от Гарры. Но одно дело слышать от травницы, и совсем другое от него самого.

— Я выжил, — продолжал он, и в его голосе не было гордости. Только усталость — Убил двух волков обломком кости. Выполз на рассвете, весь в крови. Отец посмотрел на меня и кивнул. Просто кивнул. И ушёл.

Он отпил ещё.

— Когда мне было десять, он отправил меня в первый набег. Я не хотел убивать. Я боялся. Но он сказал: «Если вернёшься без трофея — лучше не возвращайся вообще». Я вернулся с головой врага. Меня тошнило всю ночь. Отец сказал: «Привыкай».

Огонь потрескивал в камине. Лиара слушала, боясь пошевелиться.

— Когда мне было пятнадцать, он приказал мне казнить пленного. Собственноручно. Пленный был мальчишкой, младше меня. Он плакал и просил пощады. Я умолял отца не заставлять меня. Отец сказал: «Если ты не убьёшь его, я убью вас обоих». Я убил. И что-то во мне умерло в тот день. Навсегда.

Гор'тах замолчал, глядя в огонь, и Лиара увидела, как по его щеке скатилась слеза. Одна единственная. Он не вытирал её, возможно, даже не замечал.

— Когда отец умер, я не плакал. Я думал, что должен плакать, всё-таки он был моим отцом, но не мог. Он убил во мне эту способность. Он сделал меня таким же, как он сам: жестоким, холодным, не умеющим любить.

Он повернулся к ней, и в его глазах была такая мука, что Лиара чуть не отшатнулась.

— А потом появилась ты.

Она затаила дыхание.

— Ты, со своим молчанием, со своей гордостью, со своим страхом. Ты, которая не боялась меня сначала. А потом забилась в угол, и я увидел себя твоими глазами. Чудовище. Тюремщик. То, чем я стал.

Он опустил голову.

— Я не знаю, что такое любовь. Меня никогда не любили кроме кормилицы, но она умерла. Я не знаю, как быть нежным. Я не знаю, как заботиться. Всё, что я делаю, это неправильно. Я приношу тебе цветы, а ты голодаешь. Я даю тебе книги, а ты смотришь на меня с ужасом. Я строю тебе стеклянный купол, а ты всё равно хочешь домой.

Он замолчал. А потом сказал тихо, почти шёпотом:

— Я так устал быть чудовищем. Я не хочу им быть. Но я не знаю, как стать кем-то другим.

В комнате повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как потрескивают угли в камине.

Лиара смотрела на него. На этого огромного, страшного, сломленного мужчину, который сидел перед ней и плакал, сам того не замечая. И вдруг она поняла: он никогда никому этого не рассказывал. Никому и никогда. Ни Груну, ни Гарре, ни своим генералам. Он носил это в себе всю жизнь. Боль, стыд, одиночество маленького мальчика, которого бросили в яму с волками.

И он рассказал это ей. Пьяный, разбитый, уязвимый. Он открыл ей свою душу.

Её глаза наполнились слезами. Она не хотела плакать, но не могла сдержаться. Слёзы текли по щекам, капали на сложенные руки, и она не вытирала их.

Она плакала о нём. О маленьком мальчике, которого никто не любил. О юноше, которого заставили убивать. О мужчине, который всю жизнь считал себя чудовищем и не знал, что можно иначе.

И ещё она плакала о себе. Потому что в этот момент, в свете камина, в тишине ночи, она поняла: он больше не был её врагом. Он был просто сломленным человеком, который пытался стать лучше, но не знал как.

Он поднял голову и увидел её слёзы.

— Ты плачешь, — сказал он, и в его голосе было изумление — Ты… Из-за меня?

Она не ответила. Но её глаза сказали всё.

Он медленно, очень медленно, словно боясь спугнуть, протянул руку и коснулся её щеки. Его пальцы, грубые, покрытые шрамами и ещё не зажившими ранами, были удивительно нежными. Он стёр её одну слезу, другую, и она не отстранилась.

— Я не достоин твоих слёз, — прошептал он — Но я благодарен за них. Никто никогда не плакал из-за меня. Кроме кормилицы. Но она была старой и плакала обо всех.

Он убрал руку и встал.

— Я пойду. Тебе нужно спать. Прости, что вывалил на тебя всё это. Вино… Оно развязывает язык.

Она покачала головой. «Не извиняйся», говорил этот жест. «Ты всё сделал правильно».

Он, кажется, понял. Кивнул и пошёл к двери.

— Завтра я буду занят, — сказал он, не оборачиваясь — Совет. Допросы. Нужно решить, что делать с сообщниками Драги. Я, наверное, не приду.

Она кивнула. Он не видел, но почувствовал.

— Но послезавтра я принесу новую книгу, — добавил он, и в его голосе послышалось что-то похожее на робкую надежду — Там легенды о твоём народе. Эльфийский трактат, но с параллельным переводом на орочий. Может быть, ты поправишь мои ошибки, когда я буду читать.

Он вышел. Дверь закрылась мягко, почти бесшумно.

А Лиара осталась сидеть у камина, глядя на догорающие угли. Её слёзы высохли, но внутри осталось тепло. Странное, непривычное, пугающее тепло.

Она вдруг поймала себя на мысли, что ждёт послезавтра.