Глава 5. Хрупкость фарфора

На восьмой день Король понял, что проигрывает.

Не битву. Сражения он не проигрывал уже много лет, и его армии по-прежнему держали границы железной хваткой. Не спор с советниками. Они ворчали, но подчинялись, как подчинялись всегда. И не политическую интригу.

Он проигрывал войну против голода одной-единственной пленницы.

— Она не ест, — сказал Грун, и в его голосе не было ни упрёка, ни злорадства, только сухая констатация факта — Гарра докладывает каждое утро. Корзины стоят нетронутые. Вода в кувшине не убывает. Она пьёт, возможно, но крохи. Ещё неделя и начнутся необратимые изменения.

Они стояли в малом зале совета, тесной комнате без окон, где Гор'тах предпочитал обсуждать дела, не требовавшие присутствия всего клана. На столе громоздились карты, свитки и пустые кубки. Воздух был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом металла и пота.

Король мерил комнату шагами от стены к стене, как загнанный в клетку зверь. Его собственная клетка была куда больше, чем у нимфы, но отчего-то сейчас он чувствовал себя запертым не меньше.

— Я приносил ей цветы, — проговорил он, не столько обращаясь к шаману, сколько размышляя вслух — Редкие. Такие, что растут только в ущельях. Она съела один, в первый день. Я думал, это поможет.

— Помогло, — кивнул Грун — Один раз.

— Потом были коренья. Гарра нашла всё, что было в свитках. Лунный корень, звёздчатка, сон-трава. Ты говорил, что нимфы питаются таким!

— Питаются. Когда хотят жить. — шаман помолчал, оглаживая амулеты на груди — Проблема не в еде, мой король. Проблема в том, что она не хочет жить здесь. Она не принимает твою пищу, потому что не принимает твой мир. Это не голодовка тела. Это голодовка духа.

Гор'тах остановился и с силой опустил кулак на стол. Кубки подпрыгнули, один покатился и упал на пол, расплескав остатки вина.

— Тогда что мне делать?! — прорычал он — Связать её и вливать воду силой? Заставить есть через трубку, как больных зверей? Приставить к ней охрану, которая будет разжимать ей челюсти?

— Ты можешь, — спокойно ответил Грун — Ты король. Ты можешь всё. Но тогда она возненавидит тебя окончательно, если уже не возненавидела. И ты никогда не услышишь её пения. Никогда.

Эти слова ударили больнее, чем Гор'тах ожидал.

Он тяжело опустился в кресло, как опускаются после долгого боя. Провёл ладонью по лицу, чувствуя под пальцами старые шрамы, которые были картой прожитых лет и выигранных войн. Все его победы, все завоёванные земли, все поверженные враги. И всё это меркло перед одной хрупкой девой, которая упрямо отказывалась есть.

— Я думал, что знаю, как обращаться с пленниками, — сказал он глухо — Сломить волю. Показать силу. Заставить бояться, а потом, когда страх укоренится, дать надежду. Маленькую, дозированную. Так ломают диких лошадей. Так ломают вражеских генералов. Так ломали меня самого когда-то.

— Нимфа не лошадь и не генерал.

— Я уже понял!

Он замолчал, уставившись на карту, расстеленную на столе. Горы. Перевалы. Границы. Весь его мир, такой понятный и контролируемый. И где-то в восточной башне этого мира сидело существо, которое не подчинялось ни одной из известных ему логик.

— Я не хочу, чтобы она умерла, — произнёс он наконец. Слова давались тяжело, словно каждое из них было камнем, который нужно было вытолкнуть из груди — Дело не только в песне. Уже не в песне. Я просто не хочу, чтобы она умерла. Не знаю почему.

Грун долго смотрел на своего повелителя. Старый шаман видел Гор'таха ребёнком, юношей, воином, Королём. Видел его в ярости и в печали, в бою и в раздумьях. Но таким растерянным, почти испуганным, он не видел его никогда.

— Я могу дать тебе совет, — сказал шаман — Но он тебе не понравится.

— Говори.

— Перестань пытаться её купить. Ты носишь ей дары, как жених невесте. Ты приносишь карты и книги, как учитель ученику. Ты пытаешься впечатлить её, разжалобить, запугать. Всё сразу. Она не понимает твоих мотивов. Она видит только варвара, который держит её в клетке и почему-то не хочет, чтобы она умерла. Это пугает больше, чем прямая угроза.

— И что же мне делать вместо этого?

— Ничего.

Гор'тах поднял голову.

— Ничего? Ты советуешь мне ничего не делать?

— Я советую тебе перестать давить. Она не готова принять тебя ни как врага, ни как покровителя, ни как кого бы то ни было ещё. Ей нужно время. Пространство. Тишина. Сейчас, каждый твой визит, это напоминание о том, что она в плену. Дай ей забыть об этом хоть ненадолго. Дай ей освоиться. Пусть еду приносит Гарра, она хотя бы женщина, и от неё не исходит угроза. Пусть стража не заглядывает в покои без нужды. Пусть у неё будет иллюзия, что она не в тюрьме, а… — шаман замялся, подбирая слово — В гостях.

— В гостях, — повторил Король с мрачной усмешкой — С браслетом на руке и засовом на двери.

— Иллюзия, — повторил Грун — Но иногда иллюзия это всё, что у нас есть.

Совет закончился ничем, но слова шамана засели в голове Гор'таха, как заноза.

Он не привык бездействовать. Вся его жизнь была чередой действий: быстрых, решительных, часто жестоких. Он брал то, что хотел, и уничтожал то, что мешало. Ожидание было для него синонимом слабости.

Но сейчас слабым выглядел как раз он.

Вечером, вместо того чтобы подниматься в восточную башню, он остался в своих покоях. Сидел у камина, смотрел на огонь и думал. Думал о том, что сказал Грун. Думал о том, что сказала Гарра нимфе: о волчьей яме, об отце, о слезах, которые он прятал от всех.

Он почти никогда не вспоминал детство. Это было бесполезно и больно. Как ковырять старую рану, которая давно затянулась грубой коркой. Но сейчас воспоминания лезли сами, непрошеные, липкие.

Яма. Темнота. Глаза волков, горящие в этой темноте, как угли. Ему десять лет, и он стоит, прижавшись спиной к земляной стене, сжимая в руке обломок кости. Обломок был единственным оружием, которое ему оставили. Отец смотрит сверху, и в его глазах нет ничего. Ни страха, ни надежды, ни любви. Только холодный, оценивающий интерес исследователя, наблюдающего за лабораторной крысой.

«Выживешь — станешь моим наследником. Сдохнешь — значит, такова твоя судьба».

Он выжил. Выполз из ямы на рассвете, покрытый своей и волчьей кровью. Отец кивнул и ушёл, так и не сказав ни слова. А маленький Гор'тах стоял и смотрел ему вслед, и что-то в нём сломалось в тот момент. Или, наоборот, закалилось. Он так и не понял.

С тех пор он не позволял себе слабости. Ни разу. Ни на секунду.

Почему же сейчас, глядя на огонь, он чувствовал себя тем самым мальчиком из ямы?

Потому что она тоже была в яме. Не в волчьей. В каменной, с окном и кроватью, но всё равно в яме. И он был тем, кто смотрел сверху.

Осознание этого обожгло, как пощёчина.

Гор'тах встал и подошёл к окну. Его покои находились в главной башне, выше всех остальных. Отсюда открывался вид на горы, что он показывал на карте. Сейчас их вершины тонули в сумерках, и только снежные шапки ещё светились в последних лучах заходящего солнца.

Где-то там, на востоке, её Роща. Её дом. Её мир, из которого её вырвали и бросили сюда.

Он вдруг представил, что чувствовала она. Не гордость, не презрение, не страх, а тоску. Такую глубокую, такую всепоглощающую тоску по дому, которая перекрывает даже голод. Тоску, ради которой можно отказаться от еды просто потому, что еда здесь не имеет вкуса дома.

Он знал это чувство. В детстве, в первые месяцы после смерти кормилицы, единственного существа, которое любило его, он тоже не хотел есть. Еда казалась пресной, вода горькой, а сон пустым, лишённым сновидений.

Но он справился. Заставил себя есть, пить, жить.

Справится ли она?

В дверь постучали.

— Войдите, — бросил он, не оборачиваясь.

Вошёл слуга. Молодой орк, один из тех, кого приставили к восточной башне.

— Повелитель, — начал он, запинаясь — Я пришёл доложить. О пленнице.

Гор'тах резко обернулся.

— Что с ней?

— Ничего плохого, повелитель! — поспешно добавил слуга — Просто… Трава. Та, что принесла Гарра. Звёздчатка. Её стало меньше.

Король нахмурился.

— Меньше?

— Я пересчитывал клубни утром и вечером, как вы приказали. Утром было восемь. Вечером семь.

Гор'тах почувствовал, как внутри что-то отпустило. Тугая пружина где-то, которую он даже не замечал. Она ела. Тайком, скрывая от стражи, но ела. Значит, не всё потеряно. Значит, она хотела жить, просто не хотела показывать этого.

— Хорошо, — сказал он, и голос прозвучал почти спокойно — Продолжай считать. Но делай это незаметно. Если она поймёт, что мы следим за каждым клубнем, она перестанет есть совсем.

— Да, повелитель.

Слуга поклонился и вышел.

Гор'тах снова повернулся к окну. На губах сама собой появилась усмешка. Кривая, недоверчивая, но всё-таки усмешка.

Она его переиграла.

Притворялась слабой, умирающей. А сама потихоньку ела по ночам, как мышь, что таскает крошки из-под носа кота. Это было умно. Это было достойно уважения.

И это давало ему надежду.

Он всё ещё не знал, как растопить лёд между ними. Не знал, заговорит ли она когда-нибудь. Не знал, услышит ли её пение хотя бы раз в жизни.

Но она была жива. Она боролась. И пока она боролась, у него тоже был смысл бороться.

Он отошёл от окна и направился к двери, но не в восточную башню, туда он обещал себе не ходить сегодня. Вместо этого он спустился в кухню, чем изрядно перепугал поваров, и лично проследил за тем, чтобы в корзину для нимфы положили самые свежие коренья и самые чистые плоды.

— И добавьте ещё цветов, — бросил он напоследок — Тех, что пахнут лесом. Она любит запах леса.

Повара переглянулись, но переспрашивать не рискнули.

А король вернулся в свои покои и впервые за много дней уснул спокойно.