Глава 7. Укрощение гнева

Совет начался скверно.

В большом зале, где обычно собирались вожди кланов, пахло сыростью и старым деревом. Факелы горели, отбрасывая на стены пляшущие тени. За длинным каменным столом расселись двенадцать фигур. Старые воины, убелённые шрамами и сединами, чьи голоса звучали редко, но веско. Это был Военный Совет, и собирался он только тогда, когда речь шла о делах, касающихся всего королевства.

Сегодня речь шла именно о таком деле. И Гор'тах знал это с той минуты, как переступил порог.

— Люди стягивают войска к Железным болотам, — докладывал Фарг, командующий южными гарнизонами, водя пальцем по карте — Две, возможно, три тысячи копий. Пока не нападают, но границу переходят регулярно. Разведчики докладывают, что те ищут броды.

— Пусть ищут, — бросил кто-то из молодых вождей — Болота сами их сожрут. В прошлом году сожрали, и в этом сожрут.

— В прошлом году у них не было мага, — возразил Фарг — Теперь есть. Какой-то отступник из имперской академии. Он осушает топи.

По залу пробежал недовольный гул. Магия людей всегда была проблемой. Грубая, нестабильная, но опасная в своей непредсказуемости. Если имперский маг научился осушать болота, южная граница переставала быть естественной крепостью.

Гор'тах слушал молча, барабаня пальцами по подлокотнику. Мыслями он был не здесь. Точнее здесь, но не полностью. Часть его сознания постоянно возвращалась в восточную башню, к окну, за которым сидела неподвижная фигура с серебристыми волосами.

Она ела. Это было главное.

Слуга докладывал каждое утро: минус один клубень, минус два ореха, вода в кувшине убывает медленно, но неуклонно. Она всё ещё притворялась голодающей, но уже не голодала. Это была маленькая победа, которую он не мог отметить и которой не мог поделиться ни с кем, кроме Груна и Гарры.

— Повелитель!

Окрик выдернул его из размышлений. Он поднял голову и встретился взглядом с Драгой. Он был старым вождём северных кланов, сухим, жилистым орком. Драга был одним из немногих, кто ещё помнил отца Гор'таха, и одним из тех, кто никогда не упускал случая напомнить об этом.

— Ты не слушаешь, — произнёс Драга, и это был не вопрос.

— Я слышал достаточно, — ответил Гор'тах ровным тоном — Люди ищут броды. Маг осушает болота. Нужно отправить подкрепление на юг. Три сотни копейщиков и полусотню конных. Фарг, займись.

— Уже занялся, — кивнул Фарг.

— Тогда что ещё?

В зале повисла тишина. Та особенная, напряжённая тишина, которая предшествует чему-то неприятному. Гор'тах почувствовал её кожей, как чувствуют приближение грозы.

— Мы хотели поговорить о другом, — сказал Драга, и его тон не предвещал ничего хорошего — О твоём… Трофее.

Пальцы Короля замерли на подлокотнике.

— Продолжай.

— Воины шепчутся, — Драга обвёл взглядом остальных вождей, ища поддержки — Говорят, Король потерял голову. Говорят, он проводит все вечера в восточной башне. Говорят, он таскает цветы и фрукты, как мальчишка на побегушках у первой красавицы.

Кто-то из молодых вождей хмыкнул. Кто-то отвёл глаза. Большинство сидело неподвижно, ожидая реакции.

— И что с того? — спросил Гор'тах, и его голос был тих. Слишком тих для того, кто славился своей яростью.

— С того, что ты ставишь под удар весь клан, — отрезал Драга — Нимфа не просто красивая зверушка. Это оружие. Ты держишь её в башне, как фарфоровую куклу, вместо того чтобы использовать. Её магия могла бы осушить болота быстрее, чем люди успели бы перейти границу. Её пение могло бы усыпить вражескую армию. А ты…

— А я что?

— А ты сохнешь по ней, как юнец!

Последние слова упали в тишину, как камень в воду, и так же пошли кругами. Вожди замерли. Гор'тах медленно, очень медленно поднялся с трона.

Он был огромен. Всегда был огромен. Но сейчас, в гневе, он казался ещё больше, ещё страшнее. Шрамы на его лице побелели. Глаза сузились, превратившись в две золотые щели.

— Подойди, — сказал он Драге — Ближе.

Старый вождь побледнел, но не двинулся с места.

— Ты обвиняешь своего короля в слабости, — продолжал Гор'тах, и каждый звук его голоса был как удар молота по наковальне — Ты говоришь, что я сохну по пленнице. Ты смеёшься надо мной. Здесь, в этом зале, перед лицом Совета.

— Я не смеюсь, — начал Драга, но осёкся.

Король перемахнул через стол одним движением. Кубки и карты полетели на пол. Кто-то вскрикнул. Кто-то отшатнулся.

А Гор'тах уже стоял перед Драгой вплотную, грудь к груди, и его лицо было в нескольких дюймах от лица старого вождя. От короля пахло металлом и яростью, тем особым запахом, который появлялся у него только перед смертоубийством.

— Ты забыл своё место, — прорычал он — Ты забыл, кто сделал тебя вождём. Кто дал тебе земли. Кто сохранил тебе жизнь, когда южные кланы пришли за твоей головой.

— Я…

— Молчи!

Удар пришёлся снизу не кулаком, а основанием ладони, в челюсть. Драга отлетел к стене, врезался в каменную кладку и сполз на пол, хрипя и зажимая разбитое лицо. Кровь текла сквозь пальцы, капала на камень.

Гор'тах стоял над ним, тяжело дыша. В зале было тихо, как в склепе.

— Кто-нибудь ещё хочет обсудить мои личные дела? — спросил он, обводя взглядом Совет.

Молчание.

— Кто-нибудь ещё считает, что я веду себя как мальчишка?

Никто не ответил.

— Тогда Совет окончен. Фарг, займись югом. Остальные свободны. А ты, — он бросил взгляд на Драгу, который пытался подняться, цепляясь за стену — Ты запомнишь этот день. Если ещё раз я услышу от тебя или от кого-то другого хотя бы слово о том, что я «сохну» по пленнице, я не ограничусь сломанной челюстью. Я надену твою голову на пику у ворот.

Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа.

В коридоре его догнал Грун.

Старый шаман появился из тени, как призрак. Неслышно, как он умел. Гор'тах даже не обернулся, но знал, что он здесь. Чувствовал.

— Ты был прав, — сказал Король, не сбавляя шага.

— В чём именно? — спросил шаман, пристраиваясь рядом.

— Они видят. Мою слабость. Они видят её и будут использовать.

— А ты уверен, что это слабость?

Гор'тах остановился так резко, что Грун едва не врезался ему в спину.

— Что ты хочешь сказать?

Шаман помолчал, теребя амулет на груди.

— Я много лет служил твоему отцу, — начал он — Твой отец был великим воином. Великим завоевателем. Но он не был мудрым. Он считал, что сила это единственное, что имеет значение. Он никогда никого не любил. Даже тебя.

— Я знаю.

— Ты не такой. Ты всегда был не такой. Ты умеешь чувствовать и в этом твоя сила, а не слабость. Твой отец мог раздавить врага. Ты можешь заставить врага склониться добровольно. Это разные вещи.

— Драга не склонился добровольно, — мрачно усмехнулся король — Я сломал ему челюсть.

— Драга дурак. Дураков иногда нужно бить. Но дело не в Драге. Дело в том, что ты испугался. Когда он сказал, что ты сохнешь по нимфе, ты испугался, потому что это правда.

Гор'тах хотел возразить. Открыл рот и закрыл.

Правда. Это было правдой.

Он не просто хотел услышать её пение. Не просто хотел обладать ею как трофеем. Его тянуло к ней иррационально, необъяснимо, как магнитом. В её присутствии его вечная ярость стихала, превращаясь во что-то иное. Что-то, чему он не знал названия.

— Это ничего не меняет, — сказал он наконец — Она всё ещё пленница. Я всё ещё король. И мои враги всё ещё будут использовать любую слабость.

— Да. Но слабость, которую ты признаёшь, перестаёт быть слабостью. Она становится частью тебя. А с частью себя можно работать.

Грун поклонился и ушёл, оставив Короля одного в тёмном коридоре.

Гор'тах стоял, прислонившись к стене, и слушал, как где-то вдалеке завывает ветер. Замок жил своей жизнью: внизу перекликалась стража, на кухне гремели котлы, в казармах кто-то смеялся. А он стоял один, и его мысли снова вернулись в восточную башню.

Она сейчас сидит у окна. Смотрит на горы. Думает о своём доме.

Или, может быть, танцует в темноте, как докладывал ночной стражник. Тот самый, что клялся, будто видел сквозь замочную скважину, как она двигалась в лунном свете, плавно и беззвучно, точно водоросль в реке.

Он запретил стражнику рассказывать об этом кому-либо ещё. Не хотел, чтобы её танец стал ещё одним поводом для сплетен. Но сам хранил этот образ в памяти, как драгоценность.

Она танцевала. Значит, не всё в ней умерло.

Значит, надежда ещё была.

Вечером он нарушил обещание, данное самому себе, и снова поднялся в восточную башню. Шагал медленно, прислушиваясь к тишине. Стражники вытянулись по стойке смирно, но он даже не взглянул на них.

У двери он остановился.

Что он скажет? Что он хочет увидеть её? Это глупо. Что он беспокоится о ней? Ещё глупее.

Он не знал, что сказать. Но знал, что должен войти.

Засов лязгнул.

Она была там, как всегда. Но сегодня что-то изменилось. Она не сидела, отвернувшись к окну. Она стояла посреди комнаты, словно застигнутая врасплох. И смотрела на него.

Прямо. В глаза.

Впервые за всё время.

Гор'тах замер на пороге. Сердце пропустило удар, он чувствовал это физически, как пропускает удар хорошо отлаженный механизм, в который попала песчинка.

Её глаза были зелёными. Он знал это и раньше, но сейчас, в полумраке покоев, они светились собственным светом. Как два изумруда, в глубине которых горел огонь. В них не было страха. Не было презрения. Было что-то иное, оценивающее, изучающее.

Она смотрела на него так же, как он смотрел на неё.

Как на загадку.

— Я не хотел мешать, — сказал он, и его голос прозвучал глухо — Просто проверял, всё ли в порядке.

Она не отвела взгляда.

— Гарра говорит, ты больше не отказываешься от еды. — он помолчал — Это хорошо.

Тишина.

— Я не буду задерживаться, — произнёс он и уже повернулся к двери, как вдруг услышал звук.

Тихий. Почти неуловимый.

Шелест ткани. Это она сделала шаг. Всего один шаг, от окна к центру комнаты. Не к нему. Но и не от него.

Он обернулся. Она стояла, опустив руки, и смотрела на него всё так же прямо, всё так же изучающе. И в её взгляде Гор'тах прочитал то, чего не видел раньше.

Не доверие. До доверия было ещё далеко.

Но любопытство.

Чистое, незамутнённое любопытство существа, которое начало задавать вопросы и пока не нашло ответов.

Он кивнул медленно и уважительно, как равной.

И вышел.

А в груди у него впервые за много дней было тепло.