~~~

Она стояла в полутёмной комнате, лишь силуэт выделялся на фоне подсвеченного окна. Маленькая невесомая фигурка с острыми плечами и узкими бёдрами. Уже не ребёнок, но ещё и не женщина.

Молчанов остановился с тяжёлым подносом в руках, не зная, отдать его Ане или отнести на кухню и поставить на стол. И где Кирилл? Лучше отдать поднос ему, не связываясь с девчонкой и не вторгаясь в квартиру дальше прихожей.

У них с шестнадцати лет сложилось негласное правило: если кто-то «общается» с девушкой, второй не мешает. Если не мешать невозможно, то пусть отвернётся и сделает вид, что его здесь нет. Бывали случаи, когда один занимался сексом, а второй прикидывался ветошью — в салоне автомобиля, в тесной палатке на двоих, в лаунж-зоне ночного клуба, в кабине самолёта. Везде, где алкоголь, наркотики или природный авантюризм толкали девушку на совокупление с малознакомым парнем.

Обычно Молчанову удавалось отвлечься от стонов и пошлых причмокиваний. Он утыкался в телефон, надевал наушники и отключался от происходящего. Неуместное возбуждение его не беспокоило. Кирилл в подобных случаях тоже вёл себя предельно деликатно. Максимум — мог поинтересоваться у дамы: «А со мной пое@аться не желаете? Я тоже неплохой любовник. Скажи, Паш?», — и некоторые охотно соглашались. Секс с двумя приятными молодыми людьми, к тому же друзьями — что может быть пикантнее? Правда, они никогда не делали это втроём — только по очереди. Когда одна из девиц спросила, почему так, Кирилл ответил: «А мы с Пашкой не можем одновременно — мы будем пялиться друг на друга и ржать». Молчанов тогда хмыкнул и кивнул.

Но с Аней Павловой всё изначально пошло наперекосяк. Как только он увидел это ходячее недоразумение в объятиях Стёпы Федорчука, то сразу всё понял. Сходство было колоссальным — но не с нынешней Леной Молчановой (или какая у неё теперь фамилия?) и не с той, какой она была, когда встречалась с Кириллом, а с самым первым — эталонным — образцом. Эта девочка была похожа на Лену-семиклассницу, какой они увидели её, когда Борис Михайлович Кохановский заработал достаточно денег, чтобы перевести сына из дворовой школы в престижную частную гимназию. И его дружка Пашку заодно, потому что без Пашки Кирилл наотрез отказался менять школу. Таким образом сын «нового русского», жена которого сбежала в Америку, и сын швеи-надомницы, мужа у которой никогда не было, оказались в одном классе с самой романтичной девочкой школы — с Леночкой Ворончихиной.

Она декламировала:

Кто же знал, что под невинным обличьем скрывалась страстная душа актрисы? Что она только и ждала момента, чтобы раскрыться перед знатоком Шекспира и поклонником Тарковского и Тарантино — перед дядей Стёпой? Кто же знал, что она измучает и рассорит их всех?

* * *

Аня сделала шаг, и свет из прихожей озарил её всю — от пушистых русых волос до босых ступней. Молчанов посмотрел ей в глаза и невольно опустил взгляд. На ней не было ничего, кроме чёрных трусиков, которые резко выделялись на светлой коже. Коленки покраснели, будто недавно она стояла на полу, соски отдавали болезненным розовым, а губы предательски припухли — не нужно быть Энштейном, чтобы догадаться, чем она только что занималась. Обрабатывала член клиента своим маленьким невинным ртом. На подбородке засохло пятнышко, стянуло нежную кожу.

Молчанов ощутил мощную волну желания. Даже не желания — желание он испытывал к своей невесте, будущей матери его детей, — а дикой необузданной похоти.

Он всегда реагировал на эту бесстыдную девицу, которая мастерски притворялась бесхитростной овцой: и при первом «обыске», когда унизительным касанием показал ей своё отношение; и когда трогал её ноги в самолёте, зная, что ей некуда деться; и когда прижимал в туалете к холодной стене. Но его негатив к ней, его непереносимость её ужимок, его недоверие и враждебность — всё это маскировало сексуальный подтекст их отношений под что-то безобидное. Молчанов даже не волновался на этот счёт. Он ни разу не задумался, что делает что-то неправильное. Что-то, что может быть истолковано превратно, — Кириллом, Машей или самой Аней. Но сейчас, когда она стояла перед ним, спокойно позволяя себя разглядывать, он словно очнулся от самообмана и увидел всё в ярком безжалостном свете.

Он до ломоты в яйцах и звона в ушах хотел эту проститутку.

И она это почувствовала.

И сделала что-то невообразимое: вызывающе качнув бёдрами, она пошла к нему. Очень медленно, будто боясь спугнуть, с пылающими щеками — но при этом смело и уверенно. И запредельно нагло.

С каждым её шагом Молчанов терял опору под ногами и опасно балансировал на краю пропасти. Он прекрасно сознавал, чем всё закончится, если он не устоит. Если он подхватит эту маленькую, золотистую, ароматную шлюху и впечатает в стену, грубо раздвигая ей ноги. Если он всунет в неё член и вытрахает из неё самоуверенность, упрямство и эгоизм. Если зальёт её внутренности спермой так, чтобы у неё по ляжкам потекло…

Что за ахинея, бл@дь?!

Молчанов скрипнул зубами, и этот звук его отрезвил.

Аня замерла напротив него, словно чего-то ожидая, — слова, прикосновения, поступка. Молчанов нагнулся и поставил поднос на пол. Потом отвернулся и тихо вышел из квартиры.

Она не стоила того, чтобы ради неё рушить жизни трёх человек.

Ни одна женщина в мире этого не стоила.