ГЛАВА 23

2010 год

— Вкусно? — взираю на него широко отрытыми глазами, едва в рот не заглядываю.

Елисей поднимает на меня свой угрюмый, колючий взгляд, продолжая жевать.

— Нормально, — доедает гренку с яйцом, затем запивает чаем, а я нарадоваться не могу. Он поел! Поел мою стряпню! И даже не проблевался ни разу. Хороший знак.

— Я суп ещё сейчас сварю. Куриный будешь? Только продуктов не хватает, но я могу сбегать, — тараторю, ошиваясь вокруг него, убираю грязную посуду.

— Сядь, — со вздохом произносит он. И выглядит как-то устало, что ли. Может, и правда, наркоман?

Приседаю на стул напротив, пялюсь на него во все глаза.

— Я вчера тебя обидел? — откидывается на спинку стула, пытливо смотрит мне в глаза.

— Нет.

— Точно?

— Точно, — киваю. — Я же сама… Ну, к тебе полезла.

— На хрена? — тянется за пачкой сигарет, но, так её и не открыв, швыряет обратно на стол.

— Да я… А можно мне? — киваю на сигареты.

— Нет. Так зачем ты полезла ко мне?

— Да просто захотелось тебе помочь. Ты выглядел… Ну, слегка помятым. Я хотела дать тебе воды.

— Дура, — заключает он нетерпящим возражений тоном. — Самая настоящая дура.

— А может, я просто хороший человек?

— Да ну? — усмехается. А я любуюсь его саркастичной ухмылкой, будто ничего красивее не видала. Он, и правда, нечасто улыбается.

— Ну да, — пожимаю плечами. — Ты же спас меня. А я тебе помочь хотела. Обычно так и происходит в семьях. Все друг друга поддерживают и…

— Мы не семья! — рубит резко, будто по пальцам топором. Я отшатываюсь назад, опускаю взгляд.

— Не семья. Но могли бы ею стать.

Слышу ещё один смешок.

— Ебанулась, что ли? Может, мне теперь на тебе жениться и в круиз в свадебное путешествие увезти? Сказок начиталась?

Выпрямив спину, смотрю ему в глаза.

— Жениться необязательно. И сказок я не читала. Не до того мне было. Но вообще читать умею. Я много чего умею. А чего не умею – тому научусь. Я смекалистая.

— Это я уже заметил, — снова смотрит на сигареты, но сдерживается.

— Ты меня теперь не попрёшь? — чувствую, что настало время задать этот вопрос. Вроде как пора.

— Так ты поэтому ко мне на хер запрыгнула? Чтобы не попёр? Или всё-таки тепла захотелось? Путаешься в показаниях, — прищур его глаз мне нравится всё больше и больше. Хоть и страшит слегка.

— А ты мент, что ли? — отвечаю вопросом на вопрос.

— Нет. Я наоборот.

— Это как? — допытываюсь, пользуясь случаем. Раз уж ответил. — Бандит?

Кривит уголок рта, то ли улыбаясь, то ли потешаясь над несмышлёной дурочкой.

— Оно тебе не надо. Поверь мне, — и по тембру его голоса я понимаю, что действительно не надо. По крайней мере, сейчас.

Хотя, честно говоря, мне совсем не страшно узнать, кто он такой. Ну и пусть бандюк, пусть хоть разбойник с большой дороги. Он мне нужен. И, наверное, я ему тоже. Ведь это так хреново – существовать одному.

— А то, что было вчера, это… Ты был под чем-то, да? — уже обнаглела я. Однако Молох не торопился слать меня на хрен, как частенько случалось до этого. Долго раздумывал, говорить мне или нет, а потом всё же пояснил:

— Последствия ранения в голову. Редко, но случается. В такие моменты я теряю связь с действительностью и могу сделать, что угодно. Могу убить, четвертовать, на запчасти разобрать. Поэтому, если не хочешь, чтобы с тобой произошло что-то подобное, беги. Сразу же, как только увидишь, что я становлюсь неадекватным, вали куда глаза глядят. Обычно этому предшествуют некоторые симптомы, и я по-быстрому заваливаюсь спать, выпив гору седативных. Но может и резко накатить. Тут уж как повезёт. Не мне. Тебе.

Я замерла с открытым ртом и даже слов сочувствия не нашлось. Вряд ли, конечно, Молоху хотелось бы, чтобы я его пожалела.

Это же что получается? Вчера он мог меня на куски порвать? А я, дура, с водичкой к нему, да в постельку голышом.

— А это… Не лечится?

Похоже, лимит ответов был исчерпан, и Молох, наградив меня тяжёлым взглядом, поиграл желваками.

— Если что-то не устраивает, можешь собирать шмотьё и валить. Тебя здесь никто не держит. Это ясно?

— Я не потому спросила, что боюсь. Просто тебя… — проглотив слово «жалко», промямлила: — Не хочется, чтобы с тобой что-то случилось.

— Моя судьба – не твоя проблема, — сказал он мне и поднялся на ноги. — Я уехал. Деньги на холодильнике.

Уезжал он обычно дня на два, три, а то и на всю неделю. Где был и чем занимался – оставалось для меня загадкой, как бы я ни пыталась разведать. Бабы у Елисея не было. По крайней мере, постоянной. Иначе я бы заметила. Пусть даже не её саму, но хоть какие-нибудь следы. От него никогда ничем не пахло, никаких мелочевок, вроде помады или лифчика, случайно забытых в машине. И да, я следила. Ревниво, дотошно. Я стала собственницей, и он мне позволил. Позволил тем, что не выгнал после нашего первого раза. А потом и тем, что всё повторил.

Однажды, вернувшись домой слегка поддатым, снял у порога ботинки и, швырнув мне в руки пальто, прошёл, покачиваясь, в ванную. Повесив пальто на вешалку, я засеменила следом. Было как-то странно видеть Елисея пьяным. Он даже курить себе запрещал обычно, хотя пачка зачем-то всё время лежала на столе, и мне было запрещено её трогать.

— Ты в порядке? — заглянула в приоткрытую дверь, где он, оперевшись на края раковины, смотрел на себя в зеркало. Долго, не моргая даже.

— Чего хочешь? — буркнул, наконец, оторвавшись от созерцания себя любимого, и плеснул в лицо воды.

— Ты пил?

— Нет. Я бухал. Ещё вопросы?

— Что-то случилось?

Мой вопрос остался без ответа, а сам Елисей, бросив полотенце на стиральную машину, прошёл мимо меня, кого-то вызванивая по мобильному.

— Молох? — услышала я из динамика, а потом дверь за ним в спальню закрылась. Тихонечко подкралась, припала к гладкой поверхности ухом.

— Я не буду выполнять заказ. Вы не сказали мне, что там ребёнок. Я баб и детей и трогаю, — послышался его голос, а я наморщила лоб, пытаясь въехать в суть разговора. И, кажется, начала понимать… — А я сказал, я не работаю с детьми и бабами. Всего доброго.

Молох… Не трогает баб и детей… Заказ… Что всё это значило, я пока не осознавала до конца. Но тревога с той минуты надёжно засела в моей душе.

Он резко распахнул дверь, и я, не успевшая вовремя свалить, уставилась на него огромными глазами.

— Подслушиваешь, значит? — пригвоздил меня к месту своим взглядом, а затем дёрнул на себя, затаскивая внутрь спальни. На тумбочке я заметила сломанную сим-карту, а рядом разобранный телефон. Но зацепиться за эту мысль толком не успела.

Елисей повалил меня на кровать и, задрав мой халат, расстегнул ширинку на своих джинсах. Я только всхлипнула, когда он толкнулся в меня, и крепко зажмурилась, стискивая коленками его талию.

— Не зажимайся, так легче будет.

Кому будет легче, он не уточнил. Наверное, всё же речь шла о его удобстве, потому что я, даже расслабившись, испытала боль. Правда, она довольно быстро ослабела, а затем и вовсе прекратилась, а между ног стало влажно.

Я смотрела на его лицо, такое красивое, хоть и немного уставшее, видела, как мелькают надо мной его кобра и мишень на сердце. Коснулась прицела указательным пальцем, распахивая ноги шире, а Молох остановился, склонился к моим губам. Я было подумала, что он хочет меня поцеловать, и даже приоткрыла рот, подавшись ему навстречу, но ошиблась.

— Не трогай, — прошептал он мне и продолжил врезаться между моих бедер.

— Почему нет? — заскулила, коснувшись его груди ладонями. — Я хочу.

— Потому что я не разрешал.

Его движения во мне стали быстрыми, грубыми, и я, запрокинув голову, жалобно застонала. Но его это не остановило.

— Ты не этого хотела, когда под меня лезла? — схватив меня за подбородок, продолжил пытку, только теперь ещё быстрее.

— Этого. Я хотела этого, — в ответ вонзаюсь в его плечи, а Елисей, сжав моё горло, приподнимается и, взяв меня под ягодицы, приподнимает вверх, чтобы войти до упора.

— Тогда не скули.