ГЛАВА 40

2000 год

— Ну что, очухался? — услышал голос генерала и рванул к прутьям, чтобы вонзиться в падаль бешеным взглядом. Чтобы запомнить каждую черту его свиного рыла. Чтобы ещё раз посмотреть на его поганую ухмылку, которую однажды он сотрёт с его хари. С кожей сдерёт.

— Никак нет, товарищ генерал. Опять всю ночь бесился. Вон, грушу, которую вы сказали ему повесить, в клочья разодрал. Весь песок на полу.

Разодрал, да. Отросшими ногтями и зубами её рвал. Представлял на её месте генерала и разрывал.

— Ну ничего. Это первые дни тяжело, потом полегче будет, мальчик, — заговорил с ним ублюдок, приблизившись к клетке так, чтобы Молох не смог дотянуться. Хотя он попытался. С рыком ударился о прутья, а потом ещё и ещё, пока кровь из рассечённых бровей не залила глаза.

— Уймись, сучонок! — охранник швырнул ему в рожу тряпку, и Елисей, схватив её, размашисто вытерся.

— Да, видок тот ещё, — покачал головой генерал.

Молох подозревал, что выглядит несколько нетоварно. Сколько раз за последние два дня он пытался вышибить себе мозги, стучась головой о бетонные стены клетки. Отрубался ненадолго и снова приходил в себя, а с сознанием возвращалось и лицо единственного друга, которого он убил своими руками. И снова ненависть била фонтаном, заставляла метаться в клетке, словно зверя, и крошить всё, что попадалось под руку.

К концу второго дня он был похож на дерьмо собачье. Но боли, как ни странно, не чувствовал. Ничего вообще не чувствовал, кроме ярости и ненависти. Да и похер ему было, как он там выглядит.

— Может это… Обколоть его, товарищ генерал? — залебезил охранник. — А пока в отключке будет, отмоем.

— Не надо. Мне он нужен с трезвым рассудком и при твёрдой памяти. Пусть ещё поскачет, порычит пару дней, скоро отпустит. А потом я его, неостывшего, на первое задание отправлю. Что скажешь, сынок? Да перестань ты уже долбиться об эти прутья! — поморщился генерал. — Что толку от этого? Не вернёшь уже своего дружка. Раз так его любил, нужно было не защищаться, когда он на тебя напал, а самому лечь вместо него. Так нет же, ты жить хотел. И ты сделал правильный выбор, сынок. Уважаю. А теперь уймись и послушай. Ты на свободу хочешь? Жрать вкусно и тёлок красивых ебать, а? Бабло зарабатывать и жить, как человек, а не животное в клетке? Хочешь оставить эти стены позади?

Молох остановился. Генерала он плохо слышал из-за клокота ярости в ушах и пульсации в висках. Но чётко уловил, что сейчас что-то меняется.

— Ну вот. Значит, не все мозги всё-таки отбили, соображаешь. Посиди ещё пару-тройку дней. Остынь. Потом поговорим. Накормите его и отмойте. Хочу видеть парня в хорошей форме. Он мне нужен, — напоследок генерал прошёлся по нему пристальным, словно у старого ворона, взглядом и пошёл прочь.

А Молох осел на пол, опустил голову.

Старый ублюдок прав. Сидя в клетке, он ничего не изменит. Так и будет бросаться на охранников и реветь, словно обезумевший медведь. Так ему не достать всех этих тварей, которые засунули его сюда и превратили в зверя. Не скрутить их отожранные короткие шеи. Так и будет биться башкой о стены, пока в овощ не превратится. А потом его спишут, как отработанный материал, как всех остальных списали. Потому что нахер он им сдался с отбитой башкой. И тогда выйдет, что Кир погиб зря. Просто так. Ни за хрен собачий. Как и все, кто погиб здесь до него. Ни один пацан не будет отмщён.

— Жрать дайте! — поднял голову на охранника, а тот издевательски ухмыльнулся.

— Ты гляди, очухался! Ну, генерал, ну чёткий мужик! Пару слов сказал, и этот в себя пришёл. Слышишь, Виталич? Зверёныш жрать захотел! Принеси ему чё-нить!

И Молох жрал. Отрывал зубами куски мяса с большой жареной рульки и глотал их, почти не прожевав, вместе с кровавым потом, что лился по лицу. Сидел на полу, заталкивал в себя еду, вкуса которой не чувствовал, смотрел в одну точку и по-звериному скалился.

— Не, точно с катушек слетел. Гляди, как смеётся. Совсем чокнулся, — пробормотал негромко охранник своему напарнику. Тот крякнул, поддакнул.

— Да и хрен с ним. Скорей бы его уже отсюда забрали. Достал этот контуженый. Скоро новую партию отбросов привезут, а мы от прежних никак не избавимся.

— Вы будете первыми, — прозвучало из клетки, и оба дёрнулись от неожиданности.

— Чё ты сказал, урод? — заглянул в клетку тот, который Виталич.

— Вас первыми грохну, — заулыбался ещё шире Молох с зажатым между зубов куском мяса. — Развешу ваши кишки на этих прутьях, — и продолжил жрать, как ни в чём не бывало.

Охранники переглянулись и, отойдя от клетки, закурили.

— Ты это… Пасть свою захлопни, понял?

Молох же дёрнул уголком рта, сыто откинулся на холодную стену.

— Я вас всех, твари, достану.

И достал. Всех, кроме одного. Кроме самого главного подонка. Нет, он достанет и его. Позже. Намного позже.

А тех порешил сразу же, как только ему открыли клетку, чтобы вывести в душевую. Сначала вскрыл глотку ржавым гвоздём одному, затем второму. И ничего не почувствовал. Ну, почти. Где-то на задворках сознания испытал радость. Злую и чёрную, на помешательство похожую. Такую, какую, наверное, испытывает маньяк, когда убивает долгожданную жертву.

Его снова отпинали подоспевшие охранники и засунули обратно в клетку, где он провёл без еды ещё неделю. Снова приходил генерал, наблюдал за ним молча и со своей фирменной, омерзительной ухмылкой. Рассматривал его с одобрением и гордостью. Ведь это он выдрессировал из обычного парня убийцу. И явно был доволен собой.

А потом Молоха отмыли, переодели и привели к генералу в кабинет, где тот восседал в широком кожаном кресле, как куча важного говна. Молох усмехнулся от этого сравнения и покосился на охранника, стоящего за спиной. Если даже наручники не снимут, он успеет добраться до старика и удавить его захватом под локоть. Успеет. Если раньше пуля в лоб не прилетит. А охранники теперь при огнестрельном ходили, а не с дубинками, как раньше. Боялись, твари. Его боялись. И эта мысль грела душу. Да, ему нравилось. Нравилось чувствовать своё превосходство. Это на самом деле кипятит кровь похлеще любого адреналина. Чувствовать себя тем, от кого у всяких крыс подневольных дрожат колени – это мощно.

— Не надо, сынок. Не думай об этом, — оборвал его мысли генерал. — Мы же это уже проходили. Ни к чему бессмысленная ярость. Хочешь выплеснуть накипевшее дерьмо? Не вопрос. Я тебе с этим помогу. Но сначала ты должен понять, что, убив меня или кого-то из охраны, ты не добьёшься того, чего желаешь на самом деле. Ну сам посуди. Кто ты там, за этими стенами? Ничтожество. Горка фекалий, пусть теперь и с мускулами. Ну что ждёт тебя там, скажи-ка мне? Ты же не сможешь уже стать нормальным. Тебе же нравится страх в глазах этих подонков, — кивнул на охранника, а тот наморщил узкий лоб, догоняя, что его только что оскорбили, но при этом не смея даже слова вякнуть в своё оправдание. — Тебе нравится вид крови. Нравится быть сильным. Ты не сможешь быть нищим, безвольным работягой, разгружающим по ночам фуры на рынке, а днём гнущим спину на стройке. Ты заслуживаешь другой жизни, и ты можешь её получить. Ты уже прошёл почти все испытания, теперь осталось только доказать, что передо мной сейчас стоит не сопливый мальчишка, которому всё ещё нужна сиська, а тот, кто в состоянии стать чистильщиком. Ты готов мне доказать, что всё это было не зря? Готов доказать, что ты стоишь всех усилий и затраченных на тебя ресурсов? Или те, кого ты убил, сражаясь за своё существование, полегли за просто так? — глаза генерала загорелись, и Молох мог бы поспорить, что разглядел там возбуждение. Бля, серьёзно, что ли? Вот урод плешивый. Небось ещё и подрачивал на то, как парни друг друга в клетке месили.

— И что мне нужно сделать? — спросил, глядя уроду в узкие, подёрнутые похотью глазёнки.

— Правильный вопрос, Елисей, — похвалил тот, вытирая вспотевший лоб белоснежным платком. — Очень правильный. Так позволь же мне показать тебе перед последним испытанием, что ты можешь иметь, если успешно пройдёшь его.