ГЛАВА 50

Они говорили, спорили о чём-то. А у меня в ушах белый шум. Ничего не вижу и не слышу, кроме Еськи. Моей девочки, ещё такой маленькой, такой испуганной. Руки к груди прижимаю, вою тихо. И понимаю, что это конец. Если они мою девочку тронут, я сама себе глотку вскрою. Но сначала их раздеру в клочья. Всех, до кого дотянусь.

Молоху в спину смотрю. Напряжён, будто зверь к прыжку готовится. А я так боюсь. Что, если не успеет? Если Есеньку нашу заденет?

Мужика в кепке сразу узнала. Тот самый ублюдок, что избивал меня тогда. Тот, что Молоха обвинить заставил. Тварь… Ему же и ребёнка обидеть, как раз плюнуть.

Внимание привлекает какое-то движение сбоку за деревьями. Осторожно скосив глаза, вижу невысокую тень, а потом и того, кто её отбрасывал. Оторопью по всем конечностям и липким страхом догадка, что это не собака, неизвестно как оказавшаяся в лесу.

Медленной, крадущейся походкой зверь приближается всё ближе. А я, взглянув в его глаза, цепенею. Это же он… Волчонок. Тот самый, которого мы с Молохом выходили тогда. За ним появляется ещё один, и ещё. Стая.

Огромные, осторожные, почти незаметные на белой снежной глади. Передвигаются бесшумно и слаженно. А потом Волчонок на меня взгляд бросает, и в глазах серых узнавание проскальзывает. Он точно меня узнал. А затем голову склонил и лапы вытянул, как в детстве делал, когда я с ним играла.

Только в этот раз он не играл. Он к прыжку готовился. Наверное, давно уже за нами следил. Я не успела даже вдохнуть, как он, невероятно огромных размеров волк, бросился на Молоха, а когда почти настиг свою цель, резко поменял траекторию и набросился на Еську с удерживающим её подонком. На снег их повалил, а я вскрик дочери услышала и к ней бросилась. На ходу из руки пистолет выпал, но я даже не заметила. А Еська ко мне поползла на четвереньках. Зверь же вгрызся ублюдку в глотку, и я увидела ужас в его глазах. Он не мог орать, лишь хрипел и пытался выбраться из-под волка. Но подоспевшая стая закончила всё быстро.

А я к Есении не успевала. Слишком далеко было. Увидела лишь краем глаза, как Молох к Ивану ринулся. Чей-то крик услышала. Мужской, протяжный. Кажется, орал Сенин. Пашка. Я Еську схватила, к себе прижала. А встать не могу и её поднять не в силах.

— Мам! Мам! Мама! — только и выкрикивает мне в лицо. За руки меня хватает, плачет. — Мам!

— Я здесь, малыш, соберись. Давай, вставай, доченька, — а потом на Молоха взгляд бросаю и на Ивана, лежащего на снегу в неестественной позе. Потому что шея у него свёрнута. А сбоку поднимается Сенин-старший. Ствол мой хватает и в нас с Еськой целится.

Я только успеваю подумать: как этот ублюдок развязался? А Молох, увидев его, к нам бежит. Рядом с нами на колени падает, в себя с силой вжимает, прячет за грудью своей, в которой уже пулевое навылет и кровь льётся. Я смотрю на рану, а потом на него. Головой мотаю.

Неет… Не может быть. Нет.

— Тачка за сугробом, помнишь где? — шепчет Молох, прижимаясь к моему лбу своим.

Отчаянно киваю, потому что ни слова не могу произнести. Лишь вою про себя, понимая, что это всё... Молоха сильно ранили, и мы оба знаем, что он уже отсюда не уйдёт.

Боль грудную клетку мне ломает, кажется, даже хруст слышу. Знаю, что не могу сейчас расклеиться. У меня всего несколько мгновений, пока Сенин ноги освободит и к нам подойдёт, чтобы всё закончить. А встать не могу. В глаза ему заглядываю, а они гаснут… Я вижу, как теряют свой блеск.

— Держи, — в руку мои ключи вкладывает, а потом за лицо хватает. — Увози её. Я задержу, — хрипит, а в уголке рта кровь появляется. Я содрогаюсь от рыданий, а Еся голову поднимает, на него смотрит. — Спасибо за дочь, — целует меня в губы медленно, заторможенно, а потом на Еську взгляд бросает и с силой отталкивает нас от себя. — Пошли! Быстро! — из груди его хрип страшный вырывается.

— Я тебя люблю, Молохов! Слышишь?! — кричу сквозь слёзы, а он улыбается окровавленными губами. Такими родными…

— Я знаю. Уходите! — а затем поднимается и, пошатываясь, к Сенину поворачивается. Я вижу, как льётся из него кровь, а вместе с ней и из меня жизнь уходит.

— Мама! — дочь за руку хватает, и я, сморгнув слёзы, разворачиваюсь, утаскиваю её за собой.

Бежим. Продираемся сквозь кустарник, слышим выстрел и волчий рык. Вздрагиваем обе, но не останавливаемся. Когда добегаем до машины, всё затихает. Кажется, будто я оглохла, потому что не слышу ни звука. Только дыхание наше сбивчивое и голос Еси.

— Мама, мамочка… — шепчет, дёргает меня за руку. — Мама!

Я поворачиваюсь к ней и понимаю, что на какое-то время отключилась. Не потеряла сознание, но была к этому близка.

— Едем, залезай, — открываю водительскую дверь, пропускаю дочь и сама следом в машину залезаю. Немного шлифую, но выезжаю. И, вдавив педаль газа до упора, вылетаю на трассу. Нас слегка заносит, дочь вскрикивает, закрывает лицо руками. А я теряюсь, потому что вижу в зеркале заднего вида, как за нами на дорогу выбегает Сенин. Целится, стреляет, но в этот момент машину снова заносит на свежевыпавшем снегу, и мы уходим от пули. Вижу, как швыряет пистолет на дорогу, в ярости пинает снег.

Вскоре Сенин становится маленькой чёрной точкой, и начинает идти снег. Большими, крупными хлопьями падает на лобовое, и тут же их сбрасывают дворники. А я реву. В голос, громко. Плачет и Еся. Прижавшись к моему боку, всхлипывает и дрожит.

Молох… Как же так? Как же ты мог нас бросить после всего? Как мне теперь жить без тебя? Зная, что не вернёшься больше…

«Спасибо за дочь», — звучит в голове его голос, и я, резко затормозив, падаю на руль. Ору, бьюсь в истерике. Не знаю, сколько это длится. Час, а может, два. Поднимаю голову, лишь когда теплая ручка дочери ложится на мою голову.

— Мама? А почему нас волки спасали?

Я смотрю вперёд на густую метель долго, задумчиво. Кажется, что слёзы глаза мне выели. Так больно. Так адски больно.

— Как-нибудь я тебе расскажу…

— А он?.. Погиб? — ударом острого клинка под рёбра её вопрос.

— Не «он». Твой папа. Называй его папой, — трогаюсь с места и прибавляю скорости.

***

Всё возвращается. И хорошее, и плохое. Иногда даже самые дерьмовые люди делают что-то хорошее. И оно возвращается для них вторым шансом.

Молох сидел на снегу, тяжело дыша. Смотрел в одну точку, на красную лужу под собой, стремительно растекающуюся по белому снегу. И улыбался.

Хоть что-то хорошее он успел сделать. И за это получил награду напоследок. Теперь он не исчезнет, будто и не было его, не оставив после себя ничего. Теперь его кровь будет течь в детях, которых родит ЕГО ДОЧЬ. Она запомнит его. Хотя бы так… Но запомнит. Быть может, Молох никогда не стал бы хорошим отцом. Но мог бы попытаться. Если бы ему дали возможность. Им с Соней. Так пусть же этот невостребованный шанс достанется ей. Крохе с его глазами.

Голова Молоха упала на грудь, улыбка застыла. А на тыльной стороне ладони замёрзла слеза той, без которой не мог жить. И ей не дал.

Что ж, теперь она свободна.

Зверь подошёл к сидящему на снегу человеку, обнюхал его лицо и рыкнул на волчицу, что приблизилась с желанием полакомиться. Та отступила, попятилась и заскулила. Зверь лёг рядом, протянув мощные лапы и положив на них морду, а на снег капнула прозрачная волчья слеза.

Коnец