Глава 2

Вот уже седьмой день Михаил лежал в постели. Довольно пышной, надо сказать. На протяжении всех этих дней он был окружён со всех сторон подушечками на кровати и какими-то людьми вокруг неё, охающими, ахающими, заламывающими руки и говорившими исключительно по-английски. Он в ответ иногда говорил отрывочные слова или короткие фразы из знакомых слов, таких как "пить", "в туалет", "дайте мне", "я хочу спать", и тому подобные. Если ему задавали вопросы, которых он не понимал, Михаил просто отмалчивался или говорил "я не помню". Последняя фраза порождала новые серии охов, ахов и заламывания рук.

Тело его поначалу представляло собой один сплошной синяк с вкраплением ссадин и нещадно болело. В принципе, уже на третий день Михаил смог бы вставать и потихоньку передвигаться самостоятельно, но он решил уступить явным ожиданиям окружающих его людей и вылёживать в постели и дальше. На самом деле обусловлено это было прежде всего его желанием побольше освоиться в незнакомой среде.

Так, Михаил понял, что скорбная пожилая женщина, к которой все остальные относились с явным почтением и называли "леди", была матерью Майкла. Один раз в день заходивший к нему мужчина с обвисшими щеками и саквояжем в руке явно был доктором, который обращался к Михаилу словом "виконт" и выражением, которое Михаил сначала ошибочно перевёл для себя как "ваше превосходительство". Перед доктором Михаил активнее всего изображал амнезию, так как понимал, что именно в его в руках находится право вынести диагноз, который поможет ему "легализовать" незнание окружающих реалий.

Основной "сиделкой" при Михаиле был некий дядька, к которому другие обращались по имени Том. Оставаясь наедине с Томом, Михаил пытался практиковаться в местном варианте английского языка, для вида полуприкрыв глаза, дабы, если что не так, его неуверенное бормотание могло бы сойти за сонный бред. Дядька услужливо старался отвечать или комментировать его слова... в меру своего понимания, конечно. Например, вопрос Михаила "какой у нас капитал?", заданный им где-то на шестой день своего возлежания, Том ответил, что их столица - город Йорк. И добавил, что страна, в которой они имеют счастье проживать, называется королевство Бригантия. На вопрос о языке, на котором они говорят, Том ответил "Так... бриттский, конечно".

Из этих бесед с Томом и наблюдения за окружающим, Михаил заключил, что его, очевидно, занесло не в прошлое, а в какой-то другой мир или реальность, что, в сущности, для него одно и то же. Он проанализировал уровень технического прогресса, который был ему виден на данный момент, и определил соответствие примерно середине девятнадцатого века. Но в его родном мире к этому времени Англия была Англией со столицей в Лондоне, а не какой-то Бригантией со столицей в Йорке. Он попросил принести ему географический атлас, нашёл Бригантию на месте известной ему Англии, Пруссию в виде нескольких то ли княжеств, то ли объёдинённых королевств. На месте Франции и Бельгии тут значилась Галлия... На месте России был союз Московского царства и Сибирии.

Михаил часто задумывался о том, почему или зачем он попал именно сюда, именно в это время. И вывод его почти всегда был связан с тем воспоминанием о мыслях, которые он чётко "проговорил" в своей голове, прежде чем его перенесло. Он просил отсутствие начальства - и судя по всему, его над ним тут не было. Он просил красивый дом - ну, возможно, это он и есть. Ещё мечтал о девушке... которой, правда, пока не наблюдалось. У Михаила складывалось ощущение, будто он выиграл в какой-то немыслимо редкой лотерее, которую разыграли высшие силы между мечтающими людьми. Да ещё совпало так, что настоящий виконт Майкл, очевидно, погиб в "аварии" с каретой - дерьмо иногда случается - а душа Михаила, будучи сразу перенесённой в его тело, как будто реанимировала его. И если версия причины попадания Михаила в этот мир близка к правильной, значит, скорее всего, у него нет никакой особой миссии, так попал он сюда не "зачем", а "почему".

Нужно было решить, что ему делать со всем этим. Плюнуть на "выигрыш в лотерею" от высших сил, уехать в Московию, и устроиться там на работу поваром в какую-нибудь едальню? Это значило бы упорно идти к тому, от чего ушёл, или его "ушли" по его же собственному искреннему желанию.

Но в характере Михаила не было склонности к безделью или сибаритству. Он был сиротой с одиннадцати лет, и рос в интернате. Периодически дающая о себе знать бронхиальная астма вынудила получить билет рядового запаса без службы в Армии. И после обучения профессии повара Михаил много трудился. Частное кафе, в котором он работал последние годы, обеспечивало занятость всех поваров с одиннадцати часов утра и до двадцати трёх часов вечера, с редкими выходными, во время которых больше всего хотелось просто отоспаться. Иногда случалось вывести ту или другую девушку - чаще всего одну из официанток его кафе - в кино или, в редком случае, в театр. Растеряв за эти годы почти всех интернатовских друзей, Михаил как-то не обзавёлся новыми, а приятельские отношения, которые он поддерживал с коллегами, не породили особо сильных привязанностей.

Теперь Михаил решил, что ему нужно как-то усилить свою адаптацию в мире, в который он попал. Он приказал принести ему что-то почитать, и был снабжён несколькими газетами, а также развлекательной книгой о жизни и приключениях молодого баронета. Эта книга явилась для него неоценимым источником знаний построения диалогов в среде аристократов, статусных обращений, основного мировоззрения в этом обществе и многого другого. Постепенно Михаил осмелел и спрашивал у Тома, как называется тот или иной предмет или действие, просил пояснить, что значит какое-нибудь употребленное Томом или написанное слово.

На седьмой день Михаил почувствовал, что дальше он просто не может валяться в постели, его выздоровевшие мышцы требовали физической нагрузки. Явившемуся доктору Михаил заявил, что желает окончательно встать с постели, разрешение на что сразу же получил.

Первым делом его отвели проведать отца. Тот мужчина, которого Михаил видел возле разбитой кареты, оказался графом Оддбэем, отцом Майкла Оддбэя. Состояние его здоровья оставалось тяжёлым. Как пояснил доктор, граф получил серьёзную травму головы и до сих пор пребывал в коме.

Матушка Майкла, леди Эстер Оддбэй, постоянно подносила к глазам шёлковый платочек, хотя слёз в её глазах уже не было. Собственно, каждый раз, когда Михаил делал что-то не так, как "прежний" Майкл, платочек неизменно подносился к глазам графини. А поскольку "не так" делал Михаил практически всё, платочек графини прочно поселился возле её глаз.

Михаил сказал графине, что помнит, что видел на дороге возле оврага мужичка с телегой, и спросил, не он ли спас их с отцом. Получив от неё подтверждение, он поинтересовался, наградили ли его спасителя.

- Конечно, Майкл, как же иначе? Я выделила денег и ему, и семье нашего кучера, который погиб в том овраге.

Через несколько дней потянулись посетители. Навестить Майкла и засвидетельствовать сочувствие графине в связи с болезнью её мужа пожелали многие знатные люди столицы. Все они уже заранее знали о том, что виконт Оддбэй почти потерял память.

"О, нет, в уме виконт, к счастью, не повредился, но всё же, знаете ли, изъясняется он несколько странно" - таково было общее мнение света после серии посещений. С лёгкой руки какого-то острослова к нему приклеилось прозвище "оддбол".

Михаил "заново" познакомился со своими юными миловидными кузинами Стаси и Вирдж Миллефрай, а также со своими приятелями, в числе которых были сыновья герцога Крэйбонга Брайан и Питер. Последний даже намекнул Михаилу на какие-то совместные похождения по женской части, что весьма обрадовало виконта.

- Неплохо было бы повторить, - сказал он с тайной надеждой, - А то обидно, что я не помню самого интересного. Вдруг какая-нибудь девица заявит, что я обещал на ней жениться, а я даже не помню, был ли с ней близок и понравилось ли мне.

Питер расхохотался:

- Ты поскорее выздоравливай, начинай посещать приёмы и все девушки будут наши.

Майкл удивил матушку своим желанием обучиться навыкам, которыми ранее владел, в частности, танцам и верховой езде. Он со всем старанием и тщательностью впитывал новые для себя знания и умения.

- Ну держись, Бригантия, я иду! - воскликнул он через месяц.