Глава 6

Avril Lavigne - Give You What You Like

Операция помогла Алексу, но ему требовалось дальнейшее лечение. Новый врач, Тони, импозантный итальянец с красивой проседью на висках, назначил химиотерапию и облучение – стандартные методы лечения в таких случаях.

Тони предупредил меня, что Алекс будет поправляться медленно, поэтому моя задача помочь ему как можно быстрее окрепнуть, чтобы начать терапию как можно раньше. Тони уверял меня, что Алекса можно вылечить полностью, что он будет жить, нам нужно только пройти лечение, что в нашей ситуации будет крайне непросто.

И я отдала Алексу всю свою любовь и заботу, какие у меня были. Я была ему не женой, я была ему матерью. Он восстанавливался действительно очень медленно, но чем дальше, тем быстрее. Через неделю нас уже отпустили домой, Алекс больше не просил меня уехать в отель или ещё куда-нибудь, он покорно выполнял, всё, что от него требовалось, и терпел меня. Он уже мог передвигаться, но с большим трудом, упорно отказывался от коляски. Я делала ему инъекции лекарств и капельницы, научилась этому быстро, мне пришлось, потому что Алексу было слишком тяжело переносить дорогу в больницу, а жить в ней он отказывался наотрез. Я делала ему перевязки: на спине у него три небольшие раны, одна от операции прямо на позвоночнике, и ещё две – отверстия, через которые специальный аппарат откачивал воду из лёгких. Я обрабатывала их перекисью, и американской смесью с запахом йода. Я готовила ему еду, разбивая в блендере сырые овощи и фрукты строго по инструкции от врача - у Алекса специальная диета для онкобольных. Наш главный овощ брокколи, и моя задача - постараться, чтобы Алекс съел её как можно больше. Поэтому я выдумываю, изобретаю новые рецепты, где главный ингредиент всё та же брокколи, но разнообразие в её приготовлении, вносит хоть какую-то привлекательность в питание Алекса. Накормить его проблема, очень большая проблема. Он и здоровым не отличался аппетитом, а теперь во время болезни питание давалось ему с особенным трудом. Он не капризничал, он действительно не мог есть, но старался. Старался, чтобы не обидеть и поддержать меня, отблагодарить за мою заботу о нём.

Алекс большую часть времени спит, а когда не спит, делает всё, что я скажу. Такая покорность согревает меня, придаёт мне сил и уверенности.

Ещё через неделю доктор Тони на контрольном осмотре объявляет нам о начале лечения.

- Валерия, я рассчитывал на вас и не ошибся: результат ваших стараний превзошёл мои ожидания. И это прекрасно, потому что теперь у нас больше шансов выйти сухими из воды. Алекс, вы обязаны жизнью это леди.

- Я знаю – он отозвался едва слышно, так, будто для него это не значило ничего. Он смотрел в окно, и его как будто не было с нами.

Тони посмотрел на него с осуждением. Он не понимал.

- Мы начинаем лечение препаратами химиотерапии и облучение по одному курсу. Я думаю, этого хватит. Алекс, придётся туго. Вас будет тошнить, возможна рвота и головные боли. И конечно, у вас выпадут волосы. Но всё это пройдёт сразу после окончания лечения, которое, у меня есть все основания полагать, будет успешным. Вы прошли уже большую часть пути, осталось ещё немного. Я верю в вас! – он улыбнулся, мне.

Я была счастлива, а Алексу, казалось, было всё равно.

Avril Lavigne - Let Me Go ft. Chad Kroeger

С началом лечения он снова начал терять с таким трудом набранный вес, он почти не ел, и его рвало, практически постоянно, и он очень тяжело переносил всё это. Я снова нервничала и звонила Тони по нескольку раз в день. Но Тони знал, что будет так плохо и терпеливо отвечал на мои звонки и вопросы: всё дело в перенесённой пневмонии и невероятной слабости Алекса, он пережил то, что не переживает почти никто, и было бы удивительным, если бы после этого он вдруг стал крепким. Онкобольные почти никогда не переживают пневмонию, она убивает их неумолимо, жестоко.

Спустя где-то месяц после начала лечения Алекс вообще перестал принимать любую пищу: всё, что, так или иначе, попадало в него тут же или через время выходило обратно.

Он стал таять на глазах и терять силы. Я боялась, что он умрёт от истощения, и Тони назначил ему поддерживающие медикаменты через вену. Теперь жизнь в нём поддерживала глюкоза и синтетические витамины, вводимые внутривенными инфузиями: вместо обедов и завтраков у нас были капельницы, и я сидела всякий раз рядом, держа его за руку, и молилась, чтобы они дали ему сил, чтобы они поддержали в нём жизнь, пока этот кошмар не закончится…

У него падали волосы, и я сама обрила ему голову, но даже это не уродовало его. Его черты лица были такими нежными и правильными, что ни бледность, ни лишение волос не убили его красоту, теперь она будто была острее, чётче. Обнажённая красота, она вся в его глазах, скулах, в изгибах нежных губ... Мы почти не говорим, мы общаемся взглядами, они долгие, чувственные, в них больше слов, чем в самих словах.

Меня трогает его покорность и отсутствие страха и стыда, того, который раньше заставлял его прогонять меня. Алекс смирился и, я думаю, в душе он был счастлив, что я осталась, что я с ним. Внезапно, как-то совсем вдруг, неожиданно для себя самой я осознаю, что кроме меня, у него никого нет… Есть конечно Мария, и она приезжает часто, привозит продукты, лекарства, готовую еду для Алекса, которую он не ест, но должна же она проявлять свою заботу хоть как-то… Но она не может быть с ним постоянно, как я - у неё дети… А я своих бросила, именно Бросила, с большой буквы Б. Она – хорошая мать, а я – плохая: у меня в жизни вдруг оказалось нечто более важное, чем мои дети … Конечно, всё то, что делала я, могла бы выполнять и сиделка, и Мария часто настаивала на этом, но вряд ли профессиональная сиделка стала бы кормить Алекса с ложечки, выдумывать разнообразие, чтоб только накормить его, обнимать его, когда ему совсем плохо, говорить ему поддерживающие слова именно тогда, когда они действительно ему нужны, дарить ему своё тепло и нежность, отдавать ему свои силы, быть на страже его лечения, следить за ним и при каждом отклонении настойчиво вызванивать доктора, чтобы убедиться, что все ухудшения укладываются в рамки медицинского понятия «пределы нормы»… Как объяснить ей, американке в третьем колене, что в такие моменты не сиделка нужна Алексу, а близкий родной человек, что в болезни, особенно такой жестокой как эта, ему нужно тепло и забота, поддержка, а не протокольная помощь, строго описанная по пунктам в контракте на оказание услуг …

И я дарила ему нежность, всю какая была во мне, а было её много, как выяснилось, очень много. Она копилась долгие годы жизни с нелюбимым мужем. А ведь я не жалела её, просто она никому не была нужна. Теперь в ней купался другой, он утопал в ней, словно в ласковом белом облаке, он исцелялся в моих руках, словно младенец в священной купели.

В дождливый вечер мы были одни, Алексу полегчало, тошнота отпустила его, он, ослабленный, лежал в своей спальне на боку, обнажённый по пояс, худой, обритый. Я легла рядом, не касаясь его, мы смотрели в глаза друг другу. В его глазах была усталость и ещё что-то необъяснимое, что-то, что волновало меня, заставляло трепетать. Этот момент запечатлелся в моей памяти, он был наполнен особенным смыслом для нас обоих.

Я коснулась его плеча, там, где начиналась татуировка, и провела ладонью по ней, Алекс закрыл глаза, наслаждаясь моей скупой лаской. Вот, оказывается, что нужно ему, ласки! Для такой холодной женщины, как я, это оказалось открытием... Я придвинулась ближе, настолько, что могла слышать его дыхание и ощущать тепло его тела. Не открывая глаз, он вдруг обнял меня медленно в таком нежном порыве, что у меня навернулись слёзы, и это не была жалость или боль, это была любовь... Моя любовь к нему, та самая, которой он так жаждал когда-то…

Алекс был очень слаб и скоро уснул, и я тоже. Мы впервые прикоснулись друг к другу в тот вечер, не считая моих манипуляций с инфузиями и перевязками. Думаю, именно тогда его измученный, уставший мозг принял одно очень важное решение.

R. E. M. - Everybody Hurts (Live at Glastonbury 2003) HQ

Я понимала, как сильно была нужна ему в то время, и хотя моя миссия порой бывала невыносимо тяжёлой, иногда случались моменты, ценнее которых сложно представить себе что-либо. Это были волнующе-чувственные мгновения, наполненные особенным смыслом …

Алекс пытается подняться со своей постели, я спрашиваю:

-Куда ты?

-Хочу душ принять.

-Объективно в нём нет такой уж необходимости. Ты принимал его вчера, - я стараюсь быть мягкой, но мне сложно…

- Вообще, это нужно делать как минимум дважды в день – говорит он, подняв глаза на меня.

-Конечно. Но не в том состоянии, какое у тебя сейчас. Ты постоянно спишь и не двигаешься, тебе нечего смывать с себя поверь, всё в порядке.

-Мне правда нужно, - настаивает он, и снова пытается встать, но опять не может, потому что у него головокружения, иногда настолько сильные, что он не может удержаться на ногах …

-Хорошо, хочешь мыться, будешь делать это вместе со мной. Я не желаю повторения прошлого раза, - мой голос делается строже, потому что я уже теряю терпение.

Прошлого раза… А в прошлый раз было всё тоже самое: его упорнейшее желание помыться в душе и его полнейшая неспособность сделать это. Я стараюсь относиться к его желаниям и потребностям с пониманием и уважением и поэтому позволяю уединиться, а сама в это время сижу на нервах и в страхе: как бы он не убился там, в полнейшей самостоятельности. И вот я сижу и слушаю шум воды уже слишком долго… Не выдерживаю, зову его, ответа нет, и у меня обрывается сердце... Сломя голову бросаюсь в душ, открываю дверь и вижу – он лежит на полу без сознания. Хватаю его голову и бью по щекам, а у самой слёзы, паника и нервы на пределе - я же не знаю, может он и умер уже… Но нет, медленно открывает глаза, пытается сосредоточиться, видит меня, рыдающую и прижимающую его голову к своей груди, и говорит вначале спокойно:

- Всё нормально, просто закружилась голова … - его голос очень мягкий, даже ласковый.

Затем он осознаёт всю унизительность ситуации для своего мужского достоинства, да, того самого, которое диктует ему, что «мужчина должен быть сильным и развитым физически, если претендует называться им», осознаёт и надрывно просит меня:

-Пожалуйста, выйди отсюда …

- Нет! Ни за что я больше не оставлю тебя, мистер самостоятельность! – и я сжимаю свои рыдания, усилием воли сворачиваю их, страх отпускает меня понемногу, ведь он жив, а это главное сегодня…

Когда-то он носил меня на руках, словно лёгкое воздушное пёрышко, когда-то на его широкой груди я терялась как маленький беспомощный котёнок, когда-то он соблазнял меня одним лишь только своим видом, своей улыбкой… А теперь он немощен настолько, что не может делать элементарные вещи, не может помыться, не потеряв при этом сознания, не может дойти до машины сам, когда мы едем в клинику, не может есть, почти не может одеться, не может мне противостоять и покорно повинуется, чаще всего, но не сейчас. Сейчас он смотрит на меня умоляющим взглядом, полным боли, даже муки, и снова просит:

-Выйди отсюда, прошу тебя!

И я понимаю, насколько ему важно это. В эту секунду, в это мгновение ничто так не ранит его, как моё созерцание его бессилия, его физического упадка, его слабости, его беспомощности…

И я подчиняюсь:

-Хорошо, ты сможешь сам подняться? Или мне вначале помочь тебе, потом выйти?

-Я сам …

-Хорошо, я выхожу.

Сразу отворачиваюсь и поднимаюсь, знаю, он следит за мной, и я нарочно не смотрю на него, выхожу сразу же.

Сижу опять не на кровати, а на нервах, снова боюсь, и тут мне в голову приходит мысль, подхожу к двери:

-Алекс!

-Да?

- Мне можно войти?

-Можно.

Захожу, он уже поднялся, бёдра завёрнуты в полотенце, тело худое до такой степени, что у меня сжимается сердце, я его голым не видела ещё ни разу, максимум – без футболки, но это выглядело не так устрашающе.

- Я знаю, что мы сделаем.

-И что же?

-Зачем тебе душ? Пусть это будет ванна! Я знаю, ты обожаешь душ, но пусть он временно будет недоступен, в джакузи даже круче всё будет, вот увидишь.

-Хорошо. В следующий раз …

Поэтому сегодня я набираю ему ванну, вернее это не ванна, а джакузи, настолько большое, что его почти можно назвать мини-бассейном. Я мудрая женщина, я знаю, что нужно делать: добавляю пену для ванны, знаю, ему нельзя сейчас перебарщивать со средствами гигиены, но в данном конкретном случае это необходимость - он не стерпит, если я увижу его голым, а мне нужно быть с ним, потому что я элементарно боюсь, в прямом смысле очень сильно боюсь оставлять его в воде одного… Ещё утонет ненароком …

- Иди, ложись в ванну, я приду и помогу тебе.

-Нет, я сам.

- Там всё в пене.

Он смотрит на меня внимательно, затем соглашается.

Coldplay – Midnight (обязательно)

Вхожу, Алекс в джакузи, всё отлично, стоять ему больше не нужно, ванна – та же постель, только с водой. Сажусь рядом, но так как без дела сидеть я не люблю, беру губку и начинаю мыть его руку. Алекс смотрит на меня: в глазах его боль, и я внезапно понимаю, почему… Ровно так же точно, я уже однажды мыла его, но тогда он был моложе, здоровее и красивее, он смеялся, и вымытый затащил меня в джакузи прямо в одежде, целовал своими самыми жаркими поцелуями, потом доводил до исступления своими ласками, и мы занимались любовью страстно, нежно, горячо и много раз…

Теперь он другой, я другая, жизнь другая, всё другое. Тихо, очень медленно и очень ласково я говорю ему:

- Всё пройдёт… Всё наладится… Вся боль уйдёт и забудется … Ты снова будешь сильным, снова станешь мужественным, самым сильным и самым мужественным из всех, будешь кружить женщинам головы своей красотой … Вот увидишь, я обещаю тебе – всё так и будет… - мой голос так нежен и так ласков, он стелется умиротворяюще, обволакивает, успокаивает…

От этих моих слов происходит нечто необыкновенное, невероятное: Алекс закрывает глаза, и, к моему величайшему удивлению, позволяет мне мыть всего себя и наслаждается этим… Мои руки бросают губку и скользят по его нежной коже, обводя контуры его тела, всё ещё красивого, всё ещё живого … На его губах почти улыбка, он дышит глубоко, мои руки на его груди, и я слышу как часто бьётся его сердце - он счастлив в эти мгновения как ребёнок … Да, он – мой ребёнок сейчас, но в отличие от детей, которые принимают заботу и ласку как должное, ловят поцелуи и ухаживания на бегу, не отдавая себе отчёта в том, насколько ценно обладание этим сокровищем – заботой любящего человека, Алекс знает ей цену, как никто другой, и наслаждается всем свои существом… Он ловит мгновения, он теряется в них… Впервые за многие месяцы, а возможно и годы, ему хорошо, действительно очень хорошо, и это завораживает меня, я получаю сама немыслимое удовольствие от того, что происходит сейчас… У меня появляется неудержимое желание залезть к нему и прижаться, но я не решаюсь сделать это, ведь мне не известно, как он отреагирует, как воспримет это. В этот период жизни я понятия не имею, что у него в голове, он так далеко от меня …

В один из холодных октябрьских вечеров приехал Марк. Он нечастый гость, мужчинам вообще очень тяжело переносить унизительные и болезненные встречи с умирающими, кем все упорно считают Алекса. Но из всех своих друзей Алекс готов видеть только Марка, они часто говорят по телефону – обсуждают наиболее важные рабочие вопросы, те, которые решить без мнения или подписи Алекса невозможно.

Теперь только я увидела Марка совсем иначе, нежели он запомнился мне в Париже – серьёзным, ответственным, деловым. Он – главный партнёр, заместитель и помощник Алекса в рабочих вопросах, и лучший друг по жизни. Но даже этот лучший друг долго расспрашивает меня о лечении, о моём собственном самочувствии, о моей семье, о чём угодно, только бы как можно на дольше отсрочить встречу с Алексом, ведь с непривычки его душераздирающая худоба, бледность и отсутствие волос делают Марка совершенно не способным контролировать свои эмоции, а ведь сдерживать их нужно, просто необходимо! Нельзя показывать своей слабостью, как плохи дела, нельзя унижать своей жалостью, нельзя обижать!

В прошлый раз Марк спустился, рыдая, и в этот раз я стараюсь подготовить его заранее:

-Марк, Алекс стал ещё худее, но ты не пугайся, это всё временно, всё пройдёт. Просто он теперь совсем не ест, только капельницы поддерживают в нём жизнь. Но и это не страшно, потому что это не из-за болезни, а из-за облучения и химических лекарств! Как только мы закончим курс, он сразу же начнёт поправляться. И врач говорит, что с каждым днём он избавляется от рака всё больше и больше, главное довести это дело до конца.

-Ты знаешь, я боюсь его тревожить, может пусть он лучше спит, а ты дай ему эти бумаги на подпись, когда он будет в состоянии их подписать, а я завтра заеду заберу?

-Нет, Марк! Ты должен пойти к нему с широченной улыбкой, и как ни в чём не бывало сказать, что он выглядит лучше, чем в прошлый раз, что цвет лица живее, и что ты зашиваешься без него и ждёшь на работе! Это ясно тебе?

-Ок, я понял.

-Просто представь себе его ещё более худым, осознай, смирись, и тогда только иди. И да, не трогай его, я сама разберусь, просто оставь бумаги эти на полу, я потом помогу ему встать и мы вместе подпишем. Завтра заберёшь. И подумай заранее, о чём будешь говорить с ним, чтобы у него не сложилось впечатление, что ты не видишь смысла в обсуждении чего либо с ним, как это вышло у вас в прошлый раз! И не смей рыдать, ты же мужчина, в конце концов! Зачем тебе бицепсы, если ты не можешь сдерживать свои слёзы, когда друг болен и другу нужна поддержка!

Марку надоедают мои нравоучения, он злится на меня, а мне этого только и надо: злой он точно не расплачется там. Мне легче, я вижу Алекса каждый день, он меняется у меня на глазах, но если меня совсем уж мучает отчаяние и усталость – я тихо рыдаю в ванной, когда Алекс спит, и к моменту его пробуждения, как правило, уже сияю улыбкой.

Марк спустился скоро, минут через двадцать – не надолго его хватило… Предлагаю ему кофе, на что он отвечает:

-Лучше дай чего-нибудь покрепче!

-Ты же за рулём!

-Я с помощником, он сядет за руль.

Даю ему бокал и бутылку виски. Себе делаю кофе, и мы садимся на мягкие диваны у самой стеклянной стены, ведь вид на море сегодня просто обворожителен: морозное небо залито розовым светом, а море шумное, тёмное, покрыто мелкими белыми барашками волн. Спрашиваю:

-Ну как всё прошло?

-Нормально. Но выглядит он ужасно, сомневаюсь что то, что ты говоришь правда. Ему явно недолго осталось. Он хотел встать, но не смог.

-У него просто голова кружится, это пройдёт.

-Нет, у него просто нет сил уже для этого. Он уже практически труп, и от него почти уже ничего не осталось.

-Зачем ты мне всё это говоришь? Ты что думаешь, я здесь как на курорте наивная загораю? Я всё вижу не хуже тебя, и мне невыносимо больно и тошно от всего этого, я дико устала, я сама уже похудела килограммов на пять, и дома меня ждут мои дети и муж, мой муж между прочим, который может выгнать меня после всего этого! Ты бы не выгнал свою жену, если бы она пропадала месяцами, помогая чужому человеку, да ещё и мужчине?

Я не выдерживаю и рыдаю – впервые при живом человеке за последние месяцы… А Марк говорит вдруг:

-Если ты уйдёшь, он точно умрёт, но не от рака, от тоски по тебе. Он любит тебя, всегда любил…

- Но никогда не говорил об этом…

- Не всегда нужно говорить.

- Всегда нужно, Марк, всегда! И я не собираюсь никуда уходить и уезжать, я здесь, чтобы помочь ему победить эту болезнь, и мы победим её! Сейчас я выплачусь тебе, а наверх поднимусь с радужной улыбкой, и скажу ему, что анализы у него хорошие, что он молодец, что держится хорошо, и что сегодня выглядит лучше, чем вчера, хотя это неправда, и сегодня он выглядит хуже, а завтра, я знаю, будет ещё хуже и послезавтра тоже! И у меня так же есть глаза и мозги, как и у тебя, но сейчас главная помощь ему от нас – это вера и поддержка!

- Знаешь, ты – невероятная, я бы всё отдал, чтобы меня любила такая девушка, как ты!

- Марк, ты совсем не вовремя это говоришь!

- Как раз вовремя, и у меня есть разговор к тебе.

- Какой?

- Очень серьёзный.

- Я слушаю.

- Неизвестно, чем всё это закончится, но ты уже сделала для Алекса больше, чем кто-либо, чем все его жёны, любовницы, девушки и родственники вместе взятые. Ты оставляешь здесь свои силы, свои годы жизни, и я считаю, тебе нужно поговорить с ним, чтобы он и тебя включил в своё завещание.

Я настолько ошарашена этим советом, что у меня пропал дар речи. Придя чуть в себя, говорю:

- Знаешь Марк, невероятные вы люди американцы, дарите направо и налево широченные улыбки, но не умеете ни дарить, ни принимать бескорыстную помощь, ту помощь и поддержку которая является священным долгом близкого человека, тогда, когда тот, кто ему дорог попал в беду. Вот и Алекс тоже может так никогда и не понять, как сильно обидел меня, оставив вместо себя свою квартиру мне в утешение… Он ведь наверняка до сих пор считает, что совершил правильный, красивый жест, и понятия не имеет, как я рыдала от обиды, и сейчас тоже, чувствую, разрыдаюсь, вспоминая про это.

- Ты глупая, ты не понимаешь, у него очень, очень много денег, он очень богат, и всё это достанется тем в итоге, кто этого абсолютно не достоин!

- Зная Алекса, я уверена, что если у него и есть завещание, то в нём перечислены только те, кто действительно этого достоин. А что касается меня, я тебе попыталась максимально доходчиво объяснить моё отношение к этому вопросу.

- Я вижу доброты в тебе слишком много, а вот практичности совсем нет. Мы американцы умеем отключать чувства и эмоции тогда, когда это необходимо. А сейчас это необходимо, поверь, потому что жизнь не заканчивается здесь и сейчас, она будет продолжаться и после его смерти.

- А вы, практичные американцы, способны понять, что будет чувствовать настолько серьёзно больной человек, жаждущий жизни, тогда, когда его попросят добавить кого-то в завещание, особенно если этот кто-то вдруг окажется по-настоящему дорог ему и в такую сложную минуту не верит в жизнь, а верит в силу зелёного американского доллара? Если в нём и жила какая-то надежда, то эта просьба убьёт её окончательно, а вместе с ней умрут и все его шансы выкарабкаться из этого кошмара. Я верю! Нет, я знаю, что он выздоровеет, иначе просто не может быть! Не может этот мир существовать без него! Он вернётся, и будет таким же, как прежде, и станет отбивать у тебя девушек, потому что Алекс был, есть и будет самым красивым на этой Планете! А вы все будете охать, ахать, вздыхать и удивляться, и восклицать, какое же Чудо произошло! Не за деньгами я сюда прилетела через пол Земного шара, а за его жизнью! И знаешь ещё что? Если я берусь за какое-нибудь дело, то обычно довожу его до конца!

Меня уже полностью утопили рыдания, сдерживаемые регулярно от созерцания увядающего Алекса, его унизительной беспомощности, от беспросветного только ухудшения его состояния, хоть Тони и говорит, что он выздоравливает понемногу, но почему-то есть стойкое ощущение, что это всё просто слова, потому что всё то, что я все последние месяцы наблюдаю, говорит только об упорном ухудшении, настолько упорном, что в голову крадутся разные мысли уже, совсем не те, которые должны жить в ней. И вот эта возможность поплакаться кому-то в жилетку очень нужна мне сейчас! И я не упускаю этой возможности, но эта самая жилетка не унимается со своей миссией:

-Вот насчёт девушек ты зря так думаешь - мы с Алексом всегда находили общий язык в этом вопросе. И поверь уж кто-кто, а я его внешности никогда не завидовал, мне такое счастье не нужно. Не это в мужчине главное. Но, как я понял, в твоей голове одна только лирика и эмоции, поэтому я завтра заеду за документами и сам с ним поговорю на эту тему.

- Не смей! Я тебе завтра дверь не открою! И вообще ты сюда больше не войдёшь, понял!

- Вот послушай, что я тебе скажу: мне Алекс говорил давно, что ты живёшь в маленьком и старом доме и мечтаешь о большом и новом. Ты не представляешь, как раздаёт он свои деньги направо и налево, и в каких количествах, дарит каким-то проходимкам квартиры и дома, только за то, что они в какой-то момент вовремя приласкали его и пожили с ним. Он совершает иногда настолько бредовые поступки, что я понять не могу, зачем? И вот он умирает, и ты рядом, не помощь твоя важна ему, а присутствие… Но он сейчас еле соображает, он даже не узнал меня сегодня! Он самый первый, кто больше всего огорчился бы, если бы посмотрел на всю эту картину трезвыми, здоровыми глазами! Это ему больше нужно, чем тебе, пойми ты, наконец! Ты обижаешься на него за ту квартиру! А ты знаешь, как обидно ему было, когда ты не принимала и возвращала его подарки, а ведь он всего лишь хотел любить тебя, и не знал, как показать тебе это, как достучаться до тебя, чтоб ты услышала его, наконец! Вот этот дом, по которому ты сейчас ходишь, он ведь построен был для тебя, а ты даже не захотела взглянуть на него!

Я вижу уже, что и у Марка глаза увлажнились, но он быстро совладал с собой. А я уже буквально в истерике от услышанного, говорю:

- А каково, ты думаешь, мне будет тратить его деньги, зная, что его самого уже нет!? Больше совсем нет! Да пусть они сгорят лучше эти его деньги, я не прикоснусь к ним, и так и знай, даже если ты ему скажешь, и он что-то там изменит, я откажусь от всего официально. Так что нет никакого смысла в том, чтобы его дёргать и тревожить с этим идиотским вопросом!

-Хорошо, Лера. Тебе виднее. Не хочешь денег, живи как раньше жила. А другие пусть тратят и наслаждаются сытой и обеспеченной жизнью, подаренной им Алексом, твоим между прочим Алексом. Он был и оставался всегда твоим. Ты иногда бываешь настолько упёртая в своей правильности, что не замечаешь, насколько гигантские глупости совершаешь. Вот я, например, чётко вижу, что ты любишь его, и так же чётко я знаю, что и он все эти годы любил тебя, тогда скажи мне, почему же вы не вместе? Почему не дарите счастье друг другу? Не рожаете совместных красивых детей? Почему живёте каждый своей по-своему убогой жизнью? А я тебе отвечу, потому что когда-то ты вот точно также слишком яростно стояла на своём правильном с твоей точки зрения решении! Подумай об этом, у тебя сейчас полно времени, чтобы думать, он ведь совсем уже потерял всякие признаки жизни, с ним уже действительно не о чем говорить. Спустись уже с небес и посмотри правде в глаза хотя бы раз в жизни!

-Я уже живу в новом и большом доме, который построили мы с мужем вместе, и всё у меня хорошо и дети красивые. Может я и совершила тогда глупость, но у меня были свои причины, тебе их не понять. А сейчас просто не трогай его с этим завещанием, не унижай его, не обижай! Дай людям самим решать такие вопросы. Мне сейчас виднее, а не тебе, что каждому из нас на самом деле нужно!

Tom Odell - Grow Old with Me

После ухода Марка я привожу себя в порядок, и поднимаюсь к Алексу. Он лежит на животе в своей огромной спальне, одетый в тёплый тёмно-синий батник, и на голову накинут капюшон. Спрашиваю:

-Ты зачем оделся? Замёрз? Принести тёплое одеяло тебе?

-Нет, я просто выходил на террасу подышать.

- В одном только батнике в такой холод? Тебе мало одной пневмонии?

-Я совсем ненадолго выходил.

-Как ты встал, сам?

-Нет, Марк помог.

-Смотри, тут Марк оставил документы, на которых должна быть именно твоя подпись. Давай я помогу тебе сесть, и ты прочти их сейчас, пока не спишь, потому что он завтра заедет за ними, и я не хочу потом специально будить тебя из-за этого, хорошо?

-Хорошо. Но я всё сделаю сам.

И он действительно поднимается и садится сам, опирается спиной о высокий борт кровати, берёт документы и начинает читать. Я радуюсь тому, что дела наши не так уж и плохи, как стращал Марк.

Иногда Алекс поднимает на меня глаза и смотрит, смотрит очень странно, так, будто что-то хочет сказать, но никак не решается. Я пытаюсь помочь ему:

-Говори, что ты хочешь сказать мне?

-Я… просто… спасибо, что помогаешь…

- Да не за что, - отвечаю я, но остаётся ощущение, что он не это вовсе хотел мне сказать.

Алекс погружается в долгое чтение, что–то чёркает на бумаге. Внезапно он склоняет голову и закрывает глаза рукой. У меня всё обрывается внутри: если у него проблемы со зрением, это может говорить только об одном, о метастазах в мозг, а это уже конец…

-Ты плохо видишь, Алекс? - мягко спрашиваю.

- Нет, просто голова кружится, - отвечает он.

Из меня предательски вырывается выдох облегчения, и мы оба понимаем почему, поэтому Алекс смотрит на меня, смотреть ему как будто действительно тяжело.

- Давай я почитаю их вслух тебе? А ты потом просто подпишешь?

- Давай.

И я читаю, а он слушает, но непросто слушает, а правит буквально всё, и со всеми его правками я, экономист и финансовый аналитик по образованию, полностью согласна: и неустойка слишком высокая, и график оплаты слишком растянут, и пеня не 0,1% должна быть, а 0,01% за каждый день просрочки, согласно общепринятой практики, и так далее и тому подобное. Я правлю и улыбаюсь, улыбаюсь широко и счастливо, потому что, несмотря на болезнь, на слабость, на бесконечно вводимую в него химию, на облучение, несмотря на постоянные обмороки и тошноту, голова его работает превосходно, и это говорит только об одном: Тони прав, он живой и здоровый внутри, а тело его ослаблено тяжёлой пневмонией, химией и облучением, но рак ещё не добрался до его мозга, а значит придёт время, и мы победим!

***

В конце концов, мы пережили лечение, курс был окончен. Алекс едва живой, худой, слабый, почти не передвигался. Он был тихим и практически постоянно спал. Но он жил. Рвота и тошнота прекратились, теперь ему нужно было хорошо питаться и крепнуть, и моя задача и проблема – накормить его. Он по-прежнему не может есть, но капельницы Тони запретил, иначе организм разучится питаться самостоятельно.

Я кормлю Алекса с ложечки как маленького ребёнка, он глотает с трудом, а я целую его, всякий раз, как у него это получится. У него отвращение к любой еде, но всё ещё есть желания, и одно из них – ощущать тепло и вкус моих губ. И он всё время смотрит мне в глаза своим долгим неповторимым взглядом.

Я устала, дико устала от его болезни, устала от страха, стресса и тревоги. У меня дома дети, мои дети. Соня маленькая и сейчас, в ноябре, она тоже может заболеть, ей нужна мама. Они звонят и зовут меня почти каждый день, мою душу разрывает на части, и я изо всех сил скрываю это от Алекса. Я прячусь, чтобы поговорить с детьми, выхожу на террасу или закрываюсь в своей комнате, а потом ещё и в ванной. Мне уже очень нужно домой. Муж давно не разговаривает со мной, на его месте, я бы уже развелась. Но я не могу, всё ещё не могу оставить Алекса. У меня уже закрепилось стойкое ощущение, что живёт он только потому, что я этого хочу. Не будет меня и моих желаний, не будет и его жизни. Мне нужно во что бы то не стало довести это дело до конца.

Медленно, очень медленно, так медленно, что нет никаких сил, но Алекс крепнет. Я заставляю его взвешиваться и считаю граммы. Они растут, очень вяло, но растут. У него начали отрастать волосы, кожа уже не такая бледная, синяки на его запястьях и на сгибах рук от бесконечных капельниц стали, наконец, понемногу желтеть и исчезать. Мы каждый день гуляем по побережью, сначала совсем близко от дома, затем всё дальше и дальше. Он оживает у меня на глазах, он расцветает…

На дворе ноябрь, и хотя мы одеваемся как можно теплее, холодные морские ветра всё же простудили его. Алекс снова заболел, и я снова в страхе, отпаиваю его травяным чаем, но риски нам не нужны сейчас, и Тони назначает курс антибиотиков. Я снова делаю ему инъекции лекарств, он снова почти не ест. Мне кажется в этот момент, что моя изнуряющая миссия не закончится никогда, но у судьбы другие планы…