Глава 21 · Алая

Разумеется, он обманул.

Ассоль бежала к маяку со всех ног в надежде увидеть пробудившегося отца. Чудилось, Лонгрен выйдет к ней навстречу, как в детстве, протянет руки – а у него такие большие сильные ладони, – подхватит и закружит свою принцессу. Она будет хохотать, ласково колотить по косматой макушке и просить отпустить, но на самом деле хотеть остаться у отца на руках. Всегда-всегда.

Она добежала до задней двери, ворвалась в маленькую комнату, служившую им с Лонгреном пристанищем, и замерла, оглушенная тишиной. Тикали старые ходики, шуршали мыши за печкой, жужжала назойливая муха, и храпел, выводя рулады, старый смотритель маяка. Спал и не думал просыпаться.

Вот тогда-то морок слетел окончательно.

И осталась только горькая досада.

Поверила! Кому?

Тому, чья суть – обман и манипуляции?

Как гадко!

Прежде он убил ее Грэя. А сегодня…

Ассоль даже задохнулась. Он вывернул ее наизнанку, вынул ее мечту и вытер о ту ноги! Все самое сокровенное, самое светлое, то, что делало ее счастливой!

Она почувствовала себя ограбленной, нищенкой, стоящей в лохмотьях на ветру, голодной девчонкой, которая глотает слюнки у витрины кондитерской лавки.

А как мерзавец Грэй, должно быть, потешается над ней сейчас со своими дружками-«моллюсками»!

Стало невероятно холодно и пусто.

Она кое-как добралась до постели отца, легла рядом, положив голову ему на грудь, и сказала:

– Клянусь тебе, папочка, я больше не буду мечтать. Все! Хватит! Довольно! Вот ты проснешься, а я уже совсем-совсем взрослая. Серьезная-пресерьезная. И никаких больше принцев! Все они – лишь мираж на водной глади. А присмотришься чуть вернее, все, поплыл принц, как свечной огарок. Пшик, и нету. Хватит.

Ассоль не плакала.

На нее вдруг накатили апатия и равнодушие. Даже если за ней завтра явится этот гуингар (а теперь она была уверена, что никакого чудовища нет, тот мерзавец выдумал его, чтобы мучить ее, Ассоль) и решит ее съесть, она бы не станет возражать и сопротивляться. Пусть бы ел. Все равно ее, Ассоль Лонгрен, полную сказок и радужных сияющих мечтаний, давеча выпростали, как икряную рыбешку, и бросили, распотрошенную, умирать.

– Не прощу! Никогда не прощу! – говорила она, когда отчаяние, будто отлив, отступало, обнажая голые глыбы злости, твердые и бездушные. Такие ни сдвинуть, ни разбить. Только самому разбиться о них вдребезги. Ведь Ассоль больше не намерена зажигать свет на маяке для всяких там «осьминогов»-потрошителей.

Но в одном тот негодяй (не Грэй, он не Грэй!) был прав: ей следует поговорить с тем капитаном. Выяснить все. Если он – ее (а она уверена, что это так, он ведь прямо из грез), то, значит, пророчество Эгля оказалось верным и она уплывет отсюда с любимым. Если нет – что ж…

Но поговорить в любом случае будет лучше. Расставить точки над «i» и раз и навсегда избавиться от своей зря-мечтательности. Да, именно так – зря. Больше так не будет.

Убедив себя в этом, она решительно размазала слезы, которые все-таки покатились от жалости к себе и разбитой мечты, удобнее устроилась под боком у спящего отца и уснула сама.

Впервые за долгие годы ей снились не принцы под алыми парусами, а мама. Она гладила по волосам, нежно улыбалась и пела песенку. Лучшая мама на земле. Самая добрая и красивая. Рядом с ней было так тепло, надежно и верилось исключительно в лучшее.

Утром Ассоль проснулась полная сил, радостно улыбнулась, чмокнула в бакенбарду отца и направилась в закуток, служивший им кухней, чтобы приготовить легкий завтрак. Она заглянула в корзинку с продуктами… и сразу же приуныла. В треволнениях последних дней Ассоль совсем забыла пополнить семейные припасы, и теперь они иссякли – ни одного яблока, ни ложки меда, ни зернышка крупы.

Ассоль так и села с пустой корзинкой в руках. Придется идти в Каперну, на базар. А она страшно не любила эти походы. Во-первых, в них она почти всегда встречала неприятных себе людей – обзывал и задир из детства. Во-вторых, деньги на рынке буквально утекали сквозь пальцы. А после того, как она отказала старейшине, он перестал выплачивать Лонгрену даже то скудное жалованье, полагавшееся за присмотр за маяком. И сейчас реальность смотрела на Ассоль жалкой горсткой медных монет с рельефным профилем короля.

Девушка грустно вздохнула. Пересчитала скудные сбережения, и захотелось плакать. Даже если экономить на всем, такой ничтожной суммы хватит лишь на пару походов на рынок. А что дальше? Голод? Нищета?

Только теперь Ассоль поняла, как опасно заигралась в сказки: ведь она не владеет никаким ремеслом, чтобы хоть как-то прокормить себя и старика-отца, у них нет надежных друзей-покровителей, способных поддержать в трудную минуту. Эгль не в счет. Он сам едва сводит концы с концами.

Ассоль стало страшно. Захотелось зажмуриться, представить, что это лишь дурной сон, и проснуться под ворчание Лонгрена, перебирающего рыбацкие сети. За окном будет солнечно, а на столе – аппетитный завтрак.

Но Ассоль только горестно вздохнула. Жизнь будто говорила ей: вырастай, спускайся на землю, возвращайся в реальность, она вот такая, совсем не сказочная.

Девушка встала, взяла корзинку, накинула на плечи шаль, бросила печальный взгляд на отца, а мелочь – в карман передника и вышла на улицу.

День встретил ее промозглым туманом, от которого одежда тут же сделалась сырой и неприятно липла к телу.

Ассоль старалась быть как можно более незаметной, выбирала обходные безлюдные улицы, значительно удлинявшие путь. И когда подходила к базару, окончательно продрогла. В ее нищенской ситуации не хватало еще заболеть: денег и на еду-то нет, а уж на дрова и лекарства и подавно.

Ассоль сразу направилась в ряды, где обычно продавался залежавшийся и подпорченный товар. Было противно рыться в гнилье, но иного выхода девушка не видела. Выбрав несколько более-менее сносных картофелин, пару луковиц и три помидора, она распрямилась, чтобы рассчитаться с продавцом, но встретилась нос к носу со своими бывшими одноклассницами. Непонятно, что привело этих расфуфыренных богатых девиц в ряды для нищих – наверняка желание поглумиться над Ассоль.

И девицы с наслаждением приступили к травле.

– Вы только взгляните на нашу помойную принцессу! – хохотали они.

– Почем нынче гнилье, ваше мусорное высочество?! – строили гримасы.

– А что это у вас за духи, леди Ассоль? Не иначе «Сток да канава».

Злые слезы выступили на глазах девушки. Она не была мстительной или злопамятной, но сейчас желала изо всех сил, чтобы с ними приключилось нечто ужасное.

– За что? – всхлипнув, проговорила она. – Почему вы делаете это со мной?

– Потому что ты дура…

– …и зазнайка…

– …помойная принцесса!

Одна из девушек выхватила у Ассоль корзинку, швырнула наземь и стала топтать с таким трудом выбранные овощи. Другая ударила по руке, в которой были зажаты жалкие сбережения Ассоль, и монеты полетели прямо в придорожную грязь.

Все торговцы и покупатели лишь потешались, никто не вступился за бедняжку. И тогда Ассоль, глотая горькие слезы, ринулась прочь, она бежала, не разбирая дороги, не зная куда, лишь бы подальше, лишь бы спрятаться от этих злобных девиц.

Завернула в какой-то темный проулок, прислонилась к стене и зашлась в горестных рыданиях.

У нее никого нет! Она никому не нужна! Ей остается только умереть от стыда и унижения.

Какие теперь принцы и заезжие капитаны?! Тут не знаешь, как по улицам ходить.

Внезапно в проулке стало еще темнее. Огромная тень заслонила свет. Ассоль показалось, что она слышит тихий шепот и шелест. Будто сотни ложноножек или щупалец ползут по мелкой гальке.

Ближе, ближе, ближе…

Ассоль даже перестала дышать. Она еще сильнее вжалась в стену. Если накануне она сомневалась в существовании гуингаров, то теперь была уверена, что перед ней он.

Где же тогда Грэй со своими приспешниками? Снова наврал? Или с монстром заодно?

Ассоль заметила, что, когда злится, становится не так страшно.

Но злость мелькнула вспышкой и прошла, а страх оставался, поэтому девушка не могла смотреть перед собой. Она зажмурилась, закрыла глаза руками и начала бормотать:

– Уйди-уйди-уйди… – будто это могло помочь.

Но рядом лишь гаденько хохотнули. На голову Ассоль набросили вонючий пыльный мешок, скрутили по рукам и ногам и куда-то понесли. Она визжала, извивалась, звала на помощь.

Но ее куда-то тащили, не особо заботясь, чтобы при переноске ей было удобно, а то и вовсе шпыняя, если она начинала сильней брыкаться.

Наконец ее грубо, как куль, швырнули на дно какой-то телеги и куда-то повезли.

Недавние злоключения с насмешками и брошенной в грязь мелочью померкли перед тем, что происходило с ней сейчас. Сознание Ассоль не хотело воспринимать происходящее. Действительность продолжала казаться ей дурным затянувшимся сном. Не может столько плохого случиться одновременно! Она не знала, куда ее везут, кто и зачем. От этого становилось еще страшнее.

Плача, она попрощалась с отцом и Эглем. Мысленно девушка умоляла их простить ее за все прегрешения, которые совершила вольно или невольно. За то, что мало говорила им, как сильно их любит. За то, что порой была своевольной и непослушной.

Ей было очень страшно и одиноко. Жизнь, которая до этого лишь баловала ее, внезапно отвернулась и толкнула в водоворот злоключений.

Телега подпрыгивала на камнях, и Ассоль больно ударялась о доски днища, веревки натирали кожу на руках, в мешке было нечем дышать. Бедняжка молилась лишь об одном: пусть эти страдания поскорее закончатся. И, будто услышав те мольбы, похитители остановили телегу.

Ассоль снова схватили и куда-то понесли.

В этот раз швырнули на пол, она больно ушибла локоть и заскулила.

Тогда с нее сняли мешок, и Ассоль увидела наглую ухмыляющуюся рожу Хина Меннерса-младшего. Рыжий трактирщик сидел возле нее на корточках и разглядывал, будто товар.

– Ну что, висельница, – сказал он, – развлечемся?

Она не поняла, что именно он имел в виду, но на всякий случай попыталась отползти подальше.

Меннерс не позволил ей этого. Ухватив за веревку, которая стягивала ее запястья, он потянул вверх, заставив Ассоль подняться.

Тут она увидела еще двоих его подельников. Одного огромного, как шкаф, второго – хилого, юркого и на вид очень противного.

– Что вам от меня надо?! – всхлипнув, спросила Ассоль, когда Меннерс с помощниками протянули веревку через кольцо, свисавшее с потолка, и девушка оказалась практически вздернутой за руки кверху. Это причиняло боль. Каменного пола она касалась лишь кончиками пальцев.

Хин Меннерс-младший осмотрел свою работу и остался доволен.

Затем подошел к Ассоль, резко дернул за волосы, потянув на себя, и сказал ей на ухо:

– Ничего особенного, малышка, – тон его был противным, елейным, от него пробивала дрожь, – только развлечемся самую малость. И ты с нами. Тебе понравится.

Ассоль была столь чиста и наивна, что не до конца понимала, о каких именно развлечениях идет речь. Ведь ей сейчас отнюдь не весело. Но когда Меннерс потянулся к ее лифу и надорвал его, Ассоль охватила паника. Она забилась в путах, пытаясь раскачаться и вырваться.

– Нет, – молила она, когда до сознания стали доходить истинные намерения трактирщика и его мерзко ухмыляющихся дружков, – не делай этого! Не надо!

Меннерс мотнул головой:

– Поздно! Прошли те времена, когда ты могла просить. Будь ты сразу сговорчивее, не оказалась бы сейчас здесь. И не считала бы гроши у кучи гнилья.

Напоминание о недавнем унижении обожгло, как пощечина. Ассоль сощурилась и сказала зло:

– Только попробуй мне что-то сделать! Я буду кричать! Так громко, что все услышат, прибегут сюда, и тебя посадят в тюрьму!

Меннерс в ответ лишь рассмеялся.

– Ты обязательно будешь кричать, я тебе гарантирую! – гаденько ухмыльнулся он и, окончательно дорвав лиф, взялся за корсаж. – Во всю глотку, дуреха. Только никто не прибежит тебя спасать, хоть надорвись.

– Напрасно ты так думаешь, – произнес холодный голос у него за спиной.

И показалось, стены помещения подернулись изморозью.