Глава десятая

Даша

Я переоценила свои силы. Проснувшись утром, решив, что простуда отпустила и взбодрившись от приставаний Исаева я ощутила прилив энергии, на котором приняла душ и причесалась, но вот с завтраком меня хватило только на половину. Яичницу доделывала на морально-волевых, чувствуя, как накрывает слабостью.

Когда Ванька и Вадим доедали, меня уже потряхивало от поднимающейся температуры. Таблетки действовали не так уж и долго. Сил помыть посуду не осталось, но, может, в знак признательности за завтрак, сосед займется уборкой?

Ковыряясь в йогурте, я украдкой за ним наблюдаю. В том, как он ест, прослеживается что-то странное. На первый взгляд Исаев завтракает спокойно и размеренно, но меня не покидает ощущение, что ему стоит немалых усилий не накидываться на еду. Надо думать, в тюрьме не было завтраков из яичницы с курицей и сыром. И сам он, насколько я успела заметить, не баловал себя готовкой.

Нет, Даша, нельзя! Нельзя умиляться тому, как он ест, нельзя испытывать удовольствие от того, что накормила его! Это всего лишь ответная любезность за вчерашние суп и курицу. Он сварил обед и ужин для нас с Ваней, а я сделала завтрак. Временный нейтралитет и вынужденное сосуществование. Никаких ухаживаний!

Вот ест Ванька, наблюдать – настоящее удовольствие. С аппетитом, довольный, успевает и затолкать в рот вилку и посмеяться. Я должна смотреть на него, но нет-нет перевожу взгляд на Вадима.

Он очень мило собирает кусочком хлеба остатки жидкого желтка с тарелки.

Так. Хватит!

Я вскакиваю.

– Почищу картошку, на обед отварю…

Кухня начинает шататься. Очередной приступ кашля складывает пополам, и мне с трудом удается продышаться. Но сердце стучит, как бешеное. Холодные руки дрожат, а лоб горит, а еще – мне хочется начать выть на люстру за неимением луны! – начинается насморк.

Хорошая новость: появляется шанс на то, что это всего лишь простуда и нам не грозят целые две недели карантина.

Плохая новость: я ненавижу насморк! И я не способна сейчас шевелиться.

Раздается ругань, которая даже не возмущает меня – нет сил.

– Иди-ка спать, – говорит Исаев. – Оставь в покое картошку, мы еще яйца не переварили. Давай, давай, если ты откинешься, у опеки точно возникнут дополнительные вопросы, а я опять сяду. Поди, докажи, что это не я тебя пришил.

Он прав, от меня все равно никакого толку сейчас. Если грохнусь в обморок, Ванька испугается. Он и так смотрит огромными глазами. Вчера Вадим его успокоил, появилась уверенность, что если вдруг случится что-то страшное, он не останется один. А сегодня страхи вернулись по новой, и ко мне, и к брату.

– Даш, ты лежи, я почищу картошку! Обещаю! И сварю, я умею! Вадик мне включит плиту, да?

– Включит, включит, – бурчит Исаев.

– Ложись, ладно? А я приду собирать корабль.

– Хорошо, – слабо улыбаюсь я.

Но сил хватает перестелить белье и проветрить комнату. Соблазн высунуться в окно, навстречу осенней свежести, ужасно велик – мне так жарко! Я пью таблетку, сворачиваюсь клубочком под пледом и то проваливаюсь в дремоту, то выныриваю в реальность. Саму себя жалко, но при Ваньке реветь не хочется.

А вот при Вадиме почему-то очень. Я стараюсь не думать, что это из-за его реакции на мои слезы, когда впервые за много лет кто-то прикоснулся ко мне, успокаивая, и этот «кто-то» – не маленький брат. Но сознание путается, и я поддаюсь запретным мыслям, тем более, что с дивана очень удобно украдкой наблюдать за столом, за которым Вадим и Ваня сосредоточенно что-то красят.

В очередное из пробуждений я слышу:

– Но Даше это не понравится…

– Тогда точно берем. Бесить твою Дашу – это уже удовольствие.

Я пытаюсь открыть глаза и выяснить, о чем они, но наконец-то подействовавшее жаропонижающее не дает мне ни шанса. И в следующий раз, когда я просыпаюсь, я не узнаю гостиную. И брата не узнаю, вместо него – какая-то перемазанная кетчупом мордаха.

Шторы плотно задернуты, свет выключен, негромко работает телевизор с каким-то новым фильмом. На столе, там, где еще недавно был корабль, еда: бургеры, жареная картошка и еще какая-то ерунда. Перед Исаевым стоит стакан с виски, а перед Ванькой банка кока-колы.

– Вы что делаете? – спрашиваю я.

– О, зануда проснулась, готова гундосить истину, – фыркает Вадим.

Ваня опасливо на меня смотрит, не решаясь засмеяться, но при этом не может скрывать довольную мордаху. Он смешно держит бургер руками в перчатках и жует.

– Где вы взяли еду? – хрипло спрашиваю я.

– Заказали, – пожимает плечами Исаев, – не хочу картошку. Хочу говна. Только давай без нравоучений. Мы заперты в однушке на неопределенный срок. И я собираюсь скрашивать его всеми доступными способами. Можешь, конечно, запретить ребенку со мной общаться и есть, но тогда он будет как голодное кисонько смотреть, как я предаюсь гастрономическому разврату. А можешь…

Он сует мне контейнер, где лежит еще теплый бургер. Золотистая булочка, сочная котлета, ярко-красные кругляши помидора, расплавленный тянущийся сыр… это не из фастфудной за углом, это наверняка из какой-то бургерной. К моему стыду, Ваня ни разу не пробовал бургеры. А я… в далеком, кажущимся выдуманным, прошлом, я забредала с друзьями в «Макдональдс», но так и не нашла в нем ничего для себя.

Потом стало не до ресторанной еды.

Ненавижу Исаева за то, что вот так легко, почти играючи, он становится в глазах Ваньки героем!

Ваня внимательно за мной наблюдает и хихикает. Я пытаюсь есть аккуратно, в отличие от брата, который весь перемазался соусом и едва сдерживается, чтобы не начать облизывать пальцы.

– Как его есть-то, у меня так рот не открывается! – в сердцах говорю я.

Исаев не шутит при ребенке, но смотрит ТАК, что мне становится стыдно. А Ваня довольно смеется, и мне тоже становится смешно. В этот момент, когда мы сидим вокруг стола и едим бургеры из пластиковых контейнеров, я почему-то чувствую себя… нет, не счастливой.

Спокойной, может.

И мне это чувство не нравится.

Я все еще больна. В меня не влезает даже треть бургера, а после долгого сидения кружится голова. То и дело забивает кашель, но, по ощущениям, немного легче.

– Хочешь? – Я предлагаю Ване остаток своего бургера. – Я наелась. Потом будет невкусный.

Конечно, он хочет. Что за глупый вопрос? Я давно не видела Ваньку таким довольным. Он с удовольствием поглощает все, что я покупаю и готовлю, никогда ничего не просит, и, кажется, я даже не знаю, чего ему по-настоящему хочется. То, что в яблочко попал Исаев, сильно бьет по самолюбию.

Но брат, к моему удивлению, мотает головой.

– Можно я посмотрю «Гарри Поттера» с попкорном? Пожалуйста, Даша! Еще не поздно! Можно? Или у тебя болит голова?

– Вань…

Язык с трудом ворочается, все внутри восстает против того, чтобы произносить это:

– Это комната Вадима. Давай посмотрим у нас с телефона, хорошо? И у нас нет попкорна…

– Включай, – командует Исаев. – И беги делай. С инструкцией справишься?

Ванька кивает, а я недоуменно смотрю на соседа.

– А попкорн у нас откуда? Принесли в подарок к виски?

Он внимательно на меня смотрит. Долго. Молчит. Потом невозмутимо принимается за мой недоеденный бургер и говорит в перерывах между укусами:

– Вот почему ты не можешь не гундосить, Богданова? Заказал попкорн. Собирался посмотреть какой-нибудь фильмец. Взял твоего малого в долю. Чего ты до сих пор боишься? Я, вроде, недвусмысленно намекнул, что меня интересует не мелкий пацаненок, а его сестричка.

Я краснею и поднимаюсь.

– Просто скажи «Спасибо, Вадим», – бурчит Исаев, и мне становится стыдно.

Я стараюсь вложить в голос максимум тепла:

– Спасибо, Вадим. Правда. У меня ни разу не получилось так порадовать Ваньку. Я… я отдам тебе деньги за ужин, скажи, сколько…

– Ну вот… – Вадим морщится. – Все ты, Богданова, портишь. И момент испортила. И соленые огурцы именно в твоем бургере. Как тебе на свете, вредине, живется? Куда ты собралась?

– В ванную! – закатываю глаза. – Можно мне туда сходить или я снова все испортила?

– Ладно, на этот раз иди одна, но только потому что трахаться после острого соуса противно. И в некоторых позах даже слегка опасно.

– Чувствуется богатый опыт.

– Чего там твой цыпленок притих? У тебя хоть есть микроволновка?

– Он… – Я замираю. – Он, наверное, не может прочитать. Ваня плохо читает, я ему помогу… сейчас…

– Сам разберусь. Иди в свою ванную.

И я снова умываюсь, причесываюсь, чищу зубы и наношу на лицо крем. Потом надеваю чистую пижаму, стараясь не думать о том, что закидываю черную в стирку с легким сожалением. Я вообще не думаю о Вадиме. Не думаю!

– Почему-у-у все так сложно, – шепчу я, прислонившись лбом к зеркалу.

И когда уже меня отпустит проклятая простуда?!

Когда я возвращаюсь, шторы уже плотно задернуты, на экране – вступительные титры, а комната наполнена ароматом горячего попкорна. При виде сияющих абсолютным восхищением глаз Ваньки хочется забиться под диван и скулить. Я обещала ему кино с попкорном… а мечту исполнил человек, которого я назвала монстром.

Я забираюсь в постель, стараясь не думать, как странно и буднично это выглядит. Словно мы семья, собравшаяся перед телевизором. Ванька на подушке на полу в обнимку с миской, попкорном и колой. Вадим со стаканом виски. Я с чашкой мятного чая и баночкой меда. В безопасности. Не одна.

Во время светлых сцен, когда экран освещает Исаева, я украдкой его рассматриваю. Удивительно, как причудливо работает воображение: сейчас он совсем не кажется мне жутким. Пожалуй, встреть я его на улице, никогда бы не подумала, что за довольно красивой внешностью скрывается страшное прошлое.

А еще на его запястьях – это поражает особенно сильно – следы. От наручников? Разве так бывает? Но при виде едва заметных чуть розовых полосок у меня почему-то сжимается горло. От жалости? Или это какой-то инстинктивный страх, напоминание, на что способен мужчина, который может казаться почти героем?

Когда он дремлет, откинувшись на спинку, я украдкой провожу пальцем по шраму, чтобы убедиться, что это не игра света и не шутки воображения.

Меня словно бьет током от прикосновения к загрубевшей горячей коже. Я быстро делаю вид, что сплю, но сердце стучит так, словно собирается вырваться из груди на свободу.

Ужасно хочется узнать, как он получил шрамы.

Но я никогда не решусь спросить.

Вадим

– Да вы, блять, издеваетесь, – бурчу я, едва открываю глаза. – Мне на балконе теперь жить, или что?

Хотя не в моем положении возмущаться, я сам разрешил Богдановой спать в гостиной. А ее мальчишка отрубился перед телеком и кое-как заполз к нам в ноги. Остается только мстительно надеяться, что он хоть пару раз получил чьей-нибудь пяткой. Что вряд ли: пацан спал крепко и сладко. На его улице почти в прямом смысле перевернулся грузовик с пряниками: сначала накормили до отвала всякой гадостью, а потом еще и уснули, забыв выгнать от экрана. Интересно, во сколько он сдался?

Я лично отрубился первым, потому что благодаря кое-кому встал в шестом часу утра и весь день думал, как бы не сдохнуть. Стыдно признаться даже себе, что любопытная Богданова буквально усыпила меня своими поглаживаниями. Она как любопытная зверушка ощупывала шрамы, и оказалось, что это довольно приятно. Мягкие горячие подушечки пальцев прикасаются к загрубевшей и слабочувствительной коже.

Обычно люди стыдливо отводят глаза при виде шрамов. Я так старался не шевелиться, чтобы не спугнуть Дашу, что не заметил, как уснул. Потом заснула и болезная соседка, а ребенок, вволю наевшись попкорна и насмотревшись телека, пристроился с краю.

Как теперь из них бы так вылезти?

Определенно дебильное соседство. И определенно не на это я рассчитывал, возвращаясь в родительскую квартиру. Я вязну все глубже и глубже, самолично руша тщательно выстроенный образ монстра. С ним проще жить: никто не ждет, что ты будешь добрым и заботливым, никто не пытается тебя любить. Никто не спит по соседству, уткнувшись носом в плечо, потому что монстров боятся и ненавидят.

И они не заказывают бургеры, чтобы облопаться ими до тошноты и засыпать под монотонный бубнеж дурацких фильмов.

Я все же выбираюсь из постели и, зевая, бреду умываться. На часах семь утра, что тоже слишком рано для того, кому нехрен делать на карантине. Но вскоре, когда я уже варю на кухне кофе, начинает вырисовываться интересная традиция: какой-то дятел обязательно позвонит в самую рань.

– Вадим Егорович, надо встретиться и кое-что согласовать.

– Утра, Паш. Боюсь, встретиться – временно не ко мне. Соседка болеет, у всех взяли тест и заставляют сидеть дома, за выход – штраф.

– Ого. Прямо болеет? А вы?

– А я здоров, как племенная кобыла. За соучастие посадили. Прямо срочно надо?

– Если мы хотим что-то показывать заказчику – да. Прямо срочно. Может, я подъеду? Так ведь можно?

Меня разбирает нервный смех: я представляю, как Паша приезжает, и в крохотной квартирке закрывают еще и его. Мы спим на одном диване вчетвером, Богданова снова фырчит, а потом они с Пашей влюбляются, заводят деток, рыбок, котов, и до конца жизни присылают мне открытки с благодарностью за знакомство.

Вот так веселье превращается в раздражение, с которым едва-едва удается справиться.

– Ладно, приезжай.

Вряд ли Даша будет в восторге, но я и так добыл им еду, пустил в свою комнату, так что с нее причитается. Вот только с завтраком облом. До приезда Паши не получится даже сделать себе перекусить. Черт, надо было сказать, чтобы заехал и привез каких-нибудь сэндвичей.

Даже кофе не успеваю допить, как Пашка уже стучит в дверь, а вместе с ним на лестничной клетке какая-то тетка неопределенного возраста и настроения. Она внимательно смотрит сначала на меня, потом на Пашу. И недовольно поджимает губы.

– А вы что, уже не на карантине? – мерзеньким голоском интересуется она.

– Простите, а вы с какой целью интересуетесь?

– А мне участковый сказала. Что в двадцать второй карантин. Никому не выходить и не входить.

– Я вашему участковому стетоскоп в жопу запихаю, – широко улыбаясь, говорю я. – За разглашение врачебной тайны.

Но ей плевать на чужие проблемы. Я знаю таких людей, сейчас она чувствует ВЛАСТЬ. И даже такая мизерная власть ее пьянит.

– А вы знаете, что за умышленное заражение уголовная статья? А если из-за вас кто-нибудь заболеет? Сейчас в полицию позвоню!

– Э, бабуля, уймись, а, – морщусь я. – Никто никого не заражает.

– Да, я привез лекарства и продукты. Что людям, умирать с голоду на карантине? – говорит Паша.

– А пакеты где?

– Уже отдал. Вы просто не видели.

– А чего стоишь тогда?

– Поболтать хочу.

– А вот вы бы побереглись, – добавляю я. – И скрылись, пока чем-нибудь не заразились. Гриппом там… ветрянкой… говорят, оторванные любопытные носы тоже воздушно-капельным передаются.

Лично я в гробу видел любезничать с тупыми соседями, но интеллигентный по натуре Паша пытается сгладить конфликт.

– Мы просто разговариваем по работе. Видите, даже дистанцию держим. Ровно полтора метра, вот, все по закону. Никто никого не заражает.

С этими словами Паша достает из сумки ноутбук, бросает сумку на пол и садится.

– Ты идиот? – мрачно интересуюсь я, когда недовольная соседка скрывается за своей дверью.

– А вы хотите, чтобы сюда менты приехали?

– Пока они приедут, мы уже все решим.

– Вадим Егорович, поверьте моему богатому опыту жизни с бабушкой. Быстрее начнем, быстрее закончим. Она сейчас смотрит в глазок и только и ждет повода поскандалить. Еще расскажет всему подъезду, придут разбираться. Я не хочу прятаться под кроватью или платить штраф, если явится полиция. И на карантин с вами тоже не хочу. Давайте, я быстро.

Начать день с самого странного совещания в жизни? А почему бы и да.

Но я люблю свою работу, и пусть приходится заниматься ею на полу в коридоре, с открытой нараспашку дверью, передавая друг другу ноутбук, это в тысячу раз лучше, чем все мои надежды на жизнь после тюрьмы. Я вообще везунчик, хоть везение и сопровождают не самые радостные обстоятельства.

Мы так увлекаемся, что не слышим, как в коридоре появляется заспанная взъерошенная Даша. Она, в своей милой пижаме, которую мне почти удалось с нее снять перед тем, как она заболела, настолько не ожидает увидеть открытую дверь и незнакомого парня на полу, что цепенеет.

Пашка поднимает глаза, и…

Мне кажется, это то, что называют любовью с первого взгляда. Так во всяком случае это снимают в кино: двое смотрят друг на друга, не в силах пошевелиться, и время для них замирает.

– Ой… а что здесь происходит? – осторожно спрашивает Даша.

Паша улыбается – и меня бесит в этой улыбке все. От идеально ровных зубов до торчащих ушей. Не ведись, Богданова, на эту улыбку, она не настоящая. Он себе виниры поставил, сволочь.

– Работаем, – отвечает Паша. – Нас ваша соседка гоняет, поэтому мы соблюдаем дистанцию.

– А… да. Тетя Тамара может. Она меня не очень любит. Она еще сейчас полицию вызовет, что вы в подъезде курите.

– Так мы не курим… – удивленно говорит Паша.

Богданова хихикает.

– А ей какая разница?

Они дружно смеются, а я сижу с кислой рожей и очень хочу захлопнуть перед носом Паши дверь. Но тогда я останусь без единственного сотрудника и буду жить на доходы Богдановой с маникюра. Начну вести ее соцсети, рекламировать ноготочки, а зарплату брать яичницей. Безрадостное будущее.

– Павел, очень приятно.

– Даша. Но вы мне руку не подавайте, я вроде как болею.

– Понял, принял. Доброе утро, Даша. Простите, что вас потревожили. Еще часик – и меня здесь словно и не было.

– Все в порядке. Вы мне не мешаете.

Охренеть! То есть Паша ей не мешает, стоит, воркует, покраснела, смущенно чешет нос и поправляет рубашечку. А я отгреб по полной программе. И в чем разница? Что, всего лишь в том, что я ввалился в ее квартиру и выпер из комнаты, а он сидит в подъезде и лыбится своими торчащими ушами?

– Мы работать будем, или ждем ментов? – мрачно интересуюсь я, возвращая идиотов с небес на землю.

Даша уходит, так же бесшумно, как появилась. А Пашка продолжает улыбаться, как идиот.

– А она кто? – спрашивает он.

– Соседка.

– А у вас… ну, есть что-то?

– Есть, – отрезаю я. – Давай шустрее, правда сейчас весь подъезд сбежится.

– Окей, тогда помимо всего, что я уже сказал, хочу, чтобы вы подали заявку вот на это мероприятие. Интересный форум, будет много народа, в том числе заказчик. Если хотите серьезно работать, надо появиться и пообщаться.

– Понял. Буду.

Паша прав, надо вылезать из сумрака. Там наверняка будет и брат, но рано или поздно придется с ним встретиться. Судя по всему, он еще не допер, кто стырил его сотрудника и проект, но когда увидит меня, избавится от иллюзий. Это будет даже интересно: публичное унижение определенно входит в топ развлечений, ради которых я готов выйти в свет.

Хотя это и будет непросто. Вряд ли кто-то не знает, почему вдруг моя фирма стала Артема. И где я пропадал.

Может, взять с собой Богданову в качестве антистресса? Она тоже побесит братика. Он явно мечтает, что я сдохну в одиночестве, обозленный на весь мир. В чем-то он, может, и прав.

Еще нужна машина, причем срочно. Какой-то костюм и все такое. Здравствуй, нормальная жизнь. Не могу сказать, что в восторге от перспективы вот так в нее ворваться. Удивительно, но мне начинает нравиться карантин.

А вот когда возвращается Богданова, резко отпускает, потому что возвращается она с подносом, на котором тарелка с блинами и две кружки с чаем.

– Я готовила в маске, поэтому они не заразные, – улыбается она.

Нахально через меня перешагивает и ставит поднос на порог. Пашке она отдает кружку осторожно, сияя улыбкой, а мне так, словно я у нее косарь занял и полгода не отдаю. Клянусь, еще хоть минута воркования, и кое-кто покатится по лестнице вместе с блинами!

– Клевая, – с набитым ртом говорит Паша. – Красивая.

– Закрой рот и ешь молча, – бурчу я.

Вообще за домашние блины я бы продал душу. Но сегодня они почему-то не лезут в глотку. Наслаждаться вкусом очень мешает противная горько-приторная ревность. Как мерзкий сироп от кашля. Она как будто густым сиропом растекается внутри, мешая думать о чем-то кроме того, как сильно эти двое меня бесят. Странно ревновать совершенно левую девицу, соседку, которую собирался трахнуть и забыть, едва положение позволит переехать в нормальную квартиру.

Уж лучше бы я взревновал Павла, ей богу.

Дом постепенно просыпается. Немногочисленные соседи, выползающие на работу, с удивлением смотрят на двух мужиков, поедающих блины через открытую дверь квартиры. Кто-то посмеивается, кто-то нервно косится, один мужик даже выпрашивает блинчик, а еще один почему-то останавливается и смотрит сверху вниз так долго, что мне приходится поднять голову.

– Че тебе?

Блять. Участковый.

– А что происходит, молодые люди? – вежливо интересуется он.

В коридор выглядывает Богданова.

– Дарья Сергеевна, у вас все нормально? Меня соседи вызвали.

– Все хорошо, спасибо. У нас карантин. Поэтому вот, – она кивает на нас, – работают. Хотите блинчик и чай? Я принесу!

Да она задолбала! Она каждому собирается блинчики делать? Что за внезапно проснувшийся позитив? А как же температура, слабость и все такое? Кто вчера еле сидел и не осилил даже четверть бургера? Богданова, ау-у-у, ты поехала крышей?

– Вот, держите, приятного аппетита.

Блять, пикник какой-то. Сейчас кто-нибудь достанет инстаграм, и мы запилим вдохновляющий пост о том, как важно ловить момент и видеть прекрасное даже в обыденном. Пожрать в обоссанном подъезде – охренеть как прекрасно.

– Нормальный подъезд, – бурчит Даша, и я понимаю, что сказал это вслух.

Сейчас я выпровожу участкового, отправлю домой Пашку, нахлобучу соседке (правда что-то она не торопится выходить, чует неприятности, зараза). А потом разберусь с блинной щедростью Богдановой. Даже не знаю, что я буду с ней делать, раз уж ей полегчало настолько, что открылась чакра дать всем блинов и утреннего счастья.