Глава восьмая

Даша

– Как Ваня учится?

– Сложно сказать, это ведь первый класс. Ему, вроде, нравится. Я… мы боялись, что будут сложности из-за проблем с речью, но пока что он все успевает. Ольга Валерьевна, а скажите, это ведь его учительница вам позвонила, да?

– Мы не разглашаем такую информацию.

Я спрашиваю просто чтобы убедиться, мне на самом деле не нужен ответ. Больше просто напросто некому. И что я ей сделала, что она так нас возненавидела?

– Как часто Ваня видит родителей?

– Мама звонит почти каждый день, а папа в основном по выходным. У мамы командировки по две-три недели, а папа прилетает в основном на праздники. Но регулярно присылает деньги, подарки. Нашел вот репетитора, Ваня очень хочет в гости, поэтому старается.

– Ну что ж, в целом у вас все неплохо. Квартира, конечно, требует ремонта.

– Да, я не могу привести ее в порядок, Ваня не очень переносит запах краски и пыль. Но когда он уедет на лето, мы с мамой хотим сделать ремонт.

– Да, – женщина кивает, – хорошо. Дарья Сергеевна, спасибо, что уделили время. Конечно, мне бы хотелось поговорить с мамой Вани. Как только она вернется, попросите ее зайти. Ничего особенного, просто беседа. А в целом я не увидела никаких нарушений. Братик у вас хороший.

Она вслушивается в звуки из комнаты, где Исаев усиленно изображает репетитора, и улыбается.

– Дорого берет?

– Н-не знаю… папа платит.

Если бы она только знала, во сколько мне обойдется этот спектакль! Вряд ли такие ставки есть у репетиторов.

– В общем, жду маму на беседу, а вам желаю удачи. Если что, мой номер у вас есть. И вы уж постарайтесь не забывать оплачивать питание в школе. На это мы тоже обращаем внимание.

– Да, конечно. Я буду следить.

– До свидания.

Когда звук шагов на лестничной клетке стихает, я дрожащими руками запираю замок и несколько минут сижу прямо на полу у двери, не в силах подняться. На этот раз повезло. Исаев сориентировался, добавив мне очков, Ванька под благовидным предлогом сбежал и не ляпнул ничего лишнего. В холодильнике нашлась еда, в шкафу – одежда, а командировки родителей опеку не удивили.

В следующий раз будет сложнее. Мама не придет на разговор, а значит, мне в рекордные сроки нужно встать на ноги и запустить процесс оформления опекунства над Ваней. Сложно.

На ватных ногах я иду в гостиную, и мне совершенно плевать, что скажет сосед о том, что я плюхаюсь на диван. На мой, между прочим, диван.

Ванька сидит за столом, сосредоточенно копаясь в огромной коробке с нарисованным парусником, а Исаев копается в телефоне, изредка что-то комментируя. Тут же, на столе, стоит открытая баночка с клеем, на которой лежит влажная кисть.

– Что это? – Я не узнаю свой голос, он ужасно хриплый и сильно дрожит.

– Английский, – хмыкает сосед, не отрываясь от своего занятия. – Убедительно?

– Вань, идем, я тебя покормлю, и будем делать уроки. Ничего не успели.

– Даша-а-а, можно еще полчаса? Я хочу вырезать парус, ну пожалуйста!

– Ваня, нет! – Я говорю это резче, чем собиралась, и глаза брата наполняются слезами.

Мысль о том, что он будет сидеть в комнате Исаева и собирать какой-то конструктор, выбивает из колеи. Я чувствую, что мне страшно до слез, и хотела бы я сказать, что лишь потому что тревожусь за брата.

– Малой, иди, чайник включи, а? – говорит Исаев, отставляя в сторону телефон.

Когда Ваня уносится, он поворачивается ко мне:

– Отстань от ребенка, а то в опеку могу позвонить и я.

– Не смей его трогать! Разбирайся со мной!

Сосед морщится.

– Да уймись ты, двинутая мамашка.

– Я ему не мать!

– А ведешь себя так, словно в башку гормоны ебнули. Дай ребенку самому разобраться, с кем он хочет общаться.

– С убийцей, по-твоему, нормально?

– Лучше, чем с дебилами в классе коррекции. Я обещал ему поучить английский. Можешь бегать и истерить, а можешь поблагодарить, что это будет бесплатно, и я не буду брать с тебя по минету за каждую пройденную тему. Кстати, я не соврал про сертификаты. Не хочешь подтянуть язык?

– Я учила в школе немецкий, – огрызаюсь я.

– Я и на немецком свободно говорю, – фыркает Исаев. – Могу позаниматься. Там тоже много видеоматериала с простыми репликами.

Хочется вцепиться зубами ему в горло, но визит опеки так меня вымотал, что даже на ругань сил не хватает. Тело ломит от усталости, а от голода кружится голова. Нужно что-то съесть, иначе я просто грохнусь в обморок.

– Он все равно будет сюда лезть, потому что ему интересно. И ты или примешь это как данность, или через пару годиков охренеешь от того, что ангелочек, которого ты держала в ежовых рукавицах ради его же блага, пойдет по наклонной.

– Вот это да, какие советы по воспитанию от уголовника.

– Похоже, тебе больше некому их давать. Кстати об этом. Ты помнишь о нашем уговоре?

Сердце пропускает удар, но я стараюсь сохранять невозмутимый вид. Хотя это сложно, когда монстр напротив внимательно рассматривает, с интересом и предвкушением, как мандарины на рынке.

– Помню, – нехотя говорю я.

– Тогда к ночи жду.

– И что помешает мне послать тебя?

– То, что я знаю номер опеки?

Я отворачиваюсь и закусываю губу, чтобы не разреветься. Исаев прекрасно понимает, что в его руках все козыри. И я. Он получит все, о чем попросит, потому что страх, что Ваньку отберут – самый сильный на свете. Но я верю, что нужно потерпеть всего несколько недель, нужно вернуть работу и проконсультироваться с юристом. Несколько недель – и мы сможем съехать, сможем начать оформлять опекунство. Мне так хочется в это верить, что тиски, сжимающие сердце, чуть слабеют.

Даже если в эти недели придется спать с Исаевым, свобода того стоит. Брат того стоит.

– И оденься как-нибудь… поэротичнее. Старшеклассницы меня не заводят.

Меня начинает бить мелкая дрожь, как будто в комнате вдруг становится холоднее. На долю секунды мы с Исаевым встречаемся взглядами, и мне кажется, в глубине его глаз мелькает что-то очень напоминающее… сочувствие? Жалость? Что-то странное, совсем ему не подходящее и очень опасное – оно создает иллюзию, что передо мной человек.

Но в этот же момент возвращается Ванька с двумя кружками чая.

– Сейчас я печенье принесу!

Он ставит кружки на стол и уносится.

– Давай, запрети ему собирать корабль, в который он влюбился, – хмыкает подонок. – Дети слабо понимают, почему взрослые друг друга боятся. Зато хорошо чувствуют, когда у них отбирают мечту.

– Ладно. Я куплю у тебя набор. Сколько?

Сколько? Ха! Отчаянная истеричка, у меня нет даже на коммуналку, я почти все потратила, чтобы создать видимость благополучия в холодильнике. И сосед, похоже, прекрасно это понимает. Его губы трогает легкая насмешка.

– Считай, что набор мне дорог как память. А воспоминания не продаются.

– Если ты…

Он смотрит так, что я мгновенно умолкаю и отшатываюсь. С нескрываемой злостью, как раненый зверь, загнанный в угол, но не потерявший бесстрашия.

– Еще раз откроешь рот в этом контексте, позвоню в опеку вне зависимости от того, насколько круто ты сосешь, ясно? Боишься, что я – маньяк, садист, педофил? Не вопрос, для блага ребенка лучше, чтобы он жил подальше от такого монстра.

– Я не…

Слова застревают в горле и так и не срываются с губ. По неведомой причине я вдруг чувствую стыд. Как будто обидела того, кого обижать не хотела. Это странное чувство в контексте Исаева, но я поспешно отвожу глаза и выдыхаю. Дрожь становится лишь сильнее, а щеки и лоб просто горят.

– Даш, можно я еще пособираю? – вернувшийся Ванька заглядывает в глаза.

– Да. Можно. Но в моем присутствии.

Мы оба смотрим на Исаева, и тот с равнодушным видом пожимает плечами.

Ванька садится обратно за стол, а я с ногами забираюсь на диван и беру чай. Кружка обжигающе горячая, но почему-то теплее мне не становится.

Вадим

Я оказался в тупиковой ситуации, из которой нет выхода. Или я его не вижу. А может, не хочу видеть. Скорее всего, последнее.

Вряд ли у меня получится сделать так, чтобы Богданова с радостью прыгнула ко мне в койку. И, похоже, точно не получится сделать так, чтобы она радостная оттуда выпрыгнула после всего. Насиловать ее вот совсем не хочется, это немного не тот формат отношений, о котором я мечтал в тюрьме. Но и давать заднюю претит. Настолько, что от одной мысли об этом я начинаю скрипеть зубами. Если я вот так легко отмахнусь от собственных слов, грош цена всему запугиванию, которое удержало Богданову от войны со мной.

Серьезная проблема.

Она боится. Меня или близости, не знаю. Боится, ненавидит, злится, надеется на чудо – я могу описывать ее состояние часами и ни разу не повторюсь, потому что эта девчонка – целый фейерверк эмоций. Маленький комок нервов, который затравленным взглядом смотрит из угла дивана за тем, как ее брат (брат, блядь!) старательно вырезает из куска слегка пожелтевшего пластика парус.

Теория о малолетней мамашке с гибкими моральными принципами разбилась вдребезги, оставив мне испуганную девчонку и неразрешимую проблему.

Или разрешимую.

Да в чем, черт возьми, проблема просто ее трахнуть? Она будет милой и послушной, а получит удовольствие или нет – не мои проблемы, главное, что свое получу я.

Может, написать это на стикере и повесить на стенку над кроватью?

Забавно, я никогда не нервничал перед сексом, а сейчас чувствую острое желание прибухнуть. Но никакого алкоголя в доступе нет, а выходить из комнаты не хочется. Настроение скачет от «да пошла она в жопу, можно найти любую бабу за бабки» до «именно ЭТУ за бабки не получится, и это мой единственный шанс».

Я даже не верю, что Богданова придет. И, как ненормальный, вслушиваюсь в звуки с ее половины квартиры. Я слышу, как шумит душ и как она укладывает мальчишку. Потом щелчок выключателя – и едва различимый звон доносится уже с кухни. А через несколько минут дверь моей комнаты бесшумно открывается, впуская ее.

На ней черная шелковая пижама с розовыми пуговицами и воротником. До сих пор я не знал, что такие меня возбуждают. Она сидит на ней просто потрясно, слегка обрисовывая контуры тела, не обтягивая, а обнимая. Нежный шелк касается наверняка разгоряченной после душа кожи, и я понимаю, что не способен отказаться от вырванной наглым шантажом ночи.

Жалею я лишь об одном: что запросил слишком мало.

– Я бы сказал тебе какой-нибудь комплимент, но в нашем случае будет звучать по-дурацки, да?

Язвительной репликой я пытаюсь вернуть себе контроль над мозгом, но он отказывается работать, а вся кровь, похоже, утекает в член. Ненавижу мобильник, который начинает истошно орать именно в тот момент, когда я собираюсь шагнуть к Богдановой, чтобы расстегнуть ее рубашку! Кому всралось позвонить в такое время?

Да плевать. Кто бы это ни был, перезвонит завтра. Я не собираюсь ради спам-звонка с соседней зоны откладывать…

Стоп. Мобильник новый, номер знает только Пашка.

– Садись, – говорю Богдановой, кивая на диван, – подожди.

И уже в телефон:

– Исаев, слушаю.

– Вадим Егорович, рад слышать. Время позднее, но вопрос не терпит отлагательств. Павел передал мне предложение. Давайте начистоту: я помню вашу компанию и ваш подход, и я бы многое отдал, чтобы на рынке появилось что-то похожее. Однако последние, кому я хотел бы доверить серьезный проект – это фирма из двух человек.

– Но один из этих двух очень хороший программист.

– Не сомневаюсь в способностях Павла. Сомневаюсь в ваших способностях, Вадим Егорович. А точнее, в возможностях. Все же одиночка против фирмы…

– Я не первый год в бизнесе. Да, был вынужденный перерыв. Однако у меня есть стартовый капитал и… стартовый – а точнее сказать, очень неплохой сеньор – программист. Если вас смущает отсутствие секретарши и офиса, то уже я начинаю сомневаться в ваших способностях, Александр.

Краем глаза я кошусь на Богданову, которая сидит на диване с абсолютно равнодушным видом. Я все еще надеюсь закончить разговор и заняться ей, но мысли уже в работе. Я должен получить заказ, без него весь план вылетит в трубу. Это мой бизнес, я его строил, я его развивал, я сожрал собаку на этом!

– У меня мало времени, Вадим Егорович, завтра крайний срок перечисления аванса Прокопенко. Я либо разрываю контракт и отдаю его вам, либо проплачиваю – и назад пути нет. Вам придется убедить меня, что вы знаете, что делаете.

– Без проблем. Изложите задачи, пообщаемся.

У меня не остается шансов. Я слушаю техзадание, прикидывая варианты и одновременно пытаясь понять, что мог наобещать и рассказать Паша, а сам неосознанно вожу кончиками пальцев по коленке Дарьи. Даже через ткань я чувствую, какая горячая у нее кожа.

Разговор длится бесконечно долго. Я снова и снова привожу аргументы, ставлю сроки и бюджет. Записываю, считаю, и так с десяток раз прежде, чем заказчика устроит хотя бы один вариант. Где-то у меня за спиной Богданова опускается на подушки. Это фиаско.

Или нет?

– Хорошо, Вадим Егорович, ваша взяла, составляйте договор. Я хочу предоплату не больше десяти процентов, исходный код в нашу собственность.

– По коду переговорю с Пашей, обсудим при подписании. Думаю, недели нам хватит, чтобы сделать все документы. Благодарю за доверие.

– Надеюсь, я не пожалею.

Когда телефон отключается, я выдыхаю.

Да, надеюсь, я тоже не пожалею.

– Все, твоя очередь, ромашка. Мне оттрахали мозги, а значит, баланс вселенной надо восстановить и… ты что, спишь?

Я осторожно убираю с лица Богдановой светлые локоны и да, она спит. Кажется, крепко и глубоко, потому что так притворяться с ее нервной системой невозможно. Она спит, удобно устроившись на подушке, а свободные пижамные шорты чуть съехали и обнажили плоский животик с соблазнительно светлой, нетронутой загаром, кожей.

– Эй! – Я трясу ее за плечо. – Подъем!

Но Дарья только сворачивается клубочком – ей холодно.

– Хорошо, будем считать, десерта мне не досталось. Но иди к себе! Я сплю один. Слышишь? Эй! Просыпайся и иди к себе! Иначе я тебя разбужу и трахну! Богданова!

Психанув, я притягиваю ее к себе, запускаю руку в мягкие и слегка влажные волосы. От нее приятно пахнет чем-то ягодным, то ли кремом, то ли шампунем. Губы, совсем нетронутые косметикой, так и тянет попробовать на вкус. И то, что она спит, даже заводит, потому что сейчас она совершенно расслаблена. Я почти касаюсь ее губ своими, когда понимаю, что что-то не так.

Мне слишком жарко, и дело не в возбуждении.

– У тебя что, температура?

Вместо страстного и горячего поцелуя я, как мама в детстве, касаюсь ее лба губами.

– Нихрена не понял, – честно признаюсь.

Но она горячая, это очевидно. Мне хочется расхохотаться в голос.

– То есть ты не просто мне не дала, ты еще и заболела? И отказываешься идти к себе? А мне где спать? В коридоре? На коврике в ванной? На раскладушке с твоей мелочью?

Я всегда сплю один.

Это правило. Закон. Я никогда его не нарушал.

– Прекрасно. Просто прекрасно. Я так понимаю, где у тебя запасные одеяло и подушка, ты тоже не скажешь, и мне придется тащиться в ту комнату?

Нет уж, спасибо. Последнее, что мне сейчас хочется – это под покровом темноты возвращаться в бывшую детскую, наполненную призраками прошлого. А еще заходить туда, где в одиночестве спит ребенок, как минимум неразумно. Кто знает, что на больную головушку покажется Богдановой?

Странное ощущение, лежать рядом с кем-то спустя столько лет.

Вообще таким, как я, положена койка в общей камере, но брат постарался сделать так, чтобы я сидел с комфортом, в одиночке. Чтобы вся специфика тюрьмы с ее иерархией прошла мимо, так и осталась где-то в ином мире. Деньги – мощный инструмент, и за годы я даже не потерял здоровье, в то время как иные становились ивалидами. Не считая парочки пневмоний и жесткого гайморита длиной в полгода я почти не болел. Но так и не осознал до конца, насколько соскучился по людям рядом.

Даже с Леной мы спали порознь. Она ценила уединение, я не был фанатом сна на краешке кровати. К тому же мы на сто процентов не совпадали ритмами: жена вставала после обеда и поздно ложилась, я же вставал рано и… тоже поздно ложился, что вряд ли добавляло мне дружелюбия.

Если вдуматься, я был не очень хорошим мужем. Хотя и у Лены не получилось стать образцовой женой.

Без подушки диван все равно удобнее, чем койка, на которой я спал до этого. Удивительно, но Богданова рядом меня совсем не раздражает. Я с интересом ее рассматриваю. Сегодня образ, выстроенный при знакомстве, разбился вдребезги. Малышка воспитывает брата с задержкой речи, делает маникюр и прячется от опеки. Складно врет про отца в Европе, мать якобы в командировке. Понимает ли Богданова, насколько хлипкая ложь? Кажется, да.

– Ты, похоже, подруга, тоже в жопе, – хмыкаю я.

Она вкусно пахнет. И она горячая, даже очень. Но спит спокойно и крепко, и я решаю не лезть. Чем я ей помогу? Сделаю компрессик и выдам таблеточку? Увы, но я далек от такого человеколюбия.

Закрыв глаза, я пытаюсь уснуть. Завтра с утра встреча, и на ней нужно быть собранным и адекватным. А потом, если Богданова очухается, я предприму новую попытку побыть мудаком. Иногда это приносит дивиденды.

Наутро я не сразу понимаю, почему лежу без подушки и одетый, но потом замечаю соседку. Сложно не заметить девицу, которая лежит у тебя под боком, ткнувшись носом в плечо. Ее ладонь по-хозяйски лежит у меня на груди, да и вообще процентов пятьдесят дивана совершенно свободны, потому что мы спим удивительно компактно. И хрен бы с ладонью и носом, но вот ножка, обнимающая меня как раз там, где красуется утренний стояк, конкретно так злит.

– Знаешь, ромашка, не возбуждай того, кому не собираешься давать, – бурчу я, выбираясь в утренний холод.

Но Богданова даже не думает просыпаться. Только отворачивается к стене и кутается в одеяло. Я давлю желание потрогать ее лоб и злюсь сам на себя. Тоже мне, нашелся папуля.

Хватит уже думать о члене и плясках вокруг него. Кофе, одеться – и чесать на встречу, без машины это не такая уж быстрая дорога. Машина. Да, машина нужна, пусть не прямо сейчас, но в ближайшее время. Слить на нее все средства глупо, но надо хоть что-то найти.

Кстати о найти – на кухне точно есть еда, Богданова ведь, создавая иллюзию благополучия, забила холодильник. Если я останусь не только без секса, но и без завтрака, превращусь в ту еще тварь.

А еще на кухне есть мальчишка. Он снова копается в шкафах, стараясь делать это бесшумно.

– Только не говори, что ищешь турку. Я ее спрятал.

– Зачем?

– А чтобы ты не ошпарился в порыве братской любви.

– Я хочу сварить Даше кофе перед школой.

– Свари ей лучше чай с лимоном. И я бы на твоем месте затихарился и в школу не ходил.

– Это почему?

– Болеет твоя Даша. Температура. Так что заваривай чай, отключай будильник, и делай вид, что просрал подъем.

Он долго размышляет над моими словами, а потом с типично детской непосредственностью интересуется:

– А почему Даша спала у вас?

– А чтобы тебя не заражать.

– А она сильно болеет?

В его глазах отчетливо мелькает страх, и мне становится жалко пацаненка. Они оба живут в вечном страхе, что что-то случится. Не будет денег, еды, работы. Кто-нибудь заболеет, кого-нибудь заберут. Паршиво, на самом деле. Мне плевать, но если вдуматься – полное дерьмо.

– Не знаю, проснешься – спросит. Давай, ешь, пей, и спи. Я тебе как взрослый говорю, в жопу сегодня школу. Если не дурак, ври, что тоже плохое самочувствие. А я, пожалуй, пойду.

На ходу поем. Что-то мне расхотелось кофе. И смотреть, как эта мелочь в панике носится по кухне и готовит своей Даше чай, тоже расхотелось. Я не могу признаться себе, что завидую. У них, как и у меня, нихрена нет. Ни денег – таких, чтобы можно было жить и не париться, ни власти, ни статуса, ни семьи. Ничего за душой, крохотная квартирка и постоянный страх. Но они почему-то кажутся счастливее, чем я, получивший кучу бабла. Это бесит. Так бесит, что хочется разрушить их идиллию, вернуть в реальный мир.

У меня, кажется, отлично выходит. Скоро получу премию «Мразь года».

Зато в работе я как рыба в воде. Это единственное, к чему я рад вернуться: ощущение успеха, азарт, планирование. Я получаю кайф не только от денег и не столько от них, сколько от эйфории, которой накрывает, когда проект стреляет. Это как компьютерная игра: сумеешь дойти до последнего уровня и не потерять очки? Только игра – на экране, а это реальность. Реальные деньги, реальные люди, реальная магия – когда строчки кода превращаются в стройную систему, а на счет падает крупная сумма денег.

Совсем скоро братик узнает, что я его обставил, и в игре появится первый босс. Но так даже интереснее.

Настроение после встречи хорошее. Можно позволить себе сходить в бар и выпить, можно даже раскошелиться на что-то посерьезнее и заказать номер в отеле. Снять в баре симпатичную девчонку и провести с ней ночь куда продуктивнее, чем получилось с Богдановой.

Но меня словно магнитом тянет в дом, который я считал проклятым.

В киоске на остановке я покупаю несколько лимонов, и бешусь. Какое мое дело до того, болеет Богданова или нет?

Но дело очень быстро становится моим. Едва я открываю дверь, то слышу голоса, и они принадлежат не Ивану с Дашей. В коридор выходит довольно миловидная, хоть и явно уставшая, женщина средних лет.

– Вы кто? – спрашивает она.

– Странный вопрос. Это я должен спрашивать, кто вы такая и что делаете в моей квартире.

– А вы здесь проживаете?

– Да. Временно. Снимаю. Что-то не так?

С ней же не могло ничего случиться? У нее была просто температура. Всего лишь жар после стресса.

– Фамилия Имя Отчество?

Она начинает заполнять что-то на планшете.

– Исаев Вадим Егорович. А вы…

– Я – участковый терапевт. Проходите на кухню, будем брать тест.

– Тест?

– ПЦР-тест. Такие инструкции. Сезон, обострение орви, когда есть вызов на температуру, у всех членов семьи берут тест.

– Но я не член семьи, – зачем-то говорю я.

Врач смотрит, как на дебила, да я и сам себя таковым ощущаю. Не вижу смысла спорить и качать права, прохожу на кухню и послушно жду, пока она поковыряется у меня в носу ватной палочкой. За последние два года я проходил эту процедуру сотни раз, и это уже воспринимается как формальность, причем всеми участниками процесса.

– Отлично. Результат в течение пяти рабочих дней, вам позвонит медсестра и скажет. Если звонка не поступит – обращайтесь в регистратуру. Вот предписание, распишитесь, что ознакомлены.

Стоп.

Что?

– Предписание? – вежливо интересуюсь я.

– Разумеется. Самоизоляция до результатов теста. Квартиру покидать запрещено, нужно установить специальное приложение, там вся инструкция. Если придет отрицательный тест – карантин автоматически снимут. Если положительный, то продлят и придут брать анализ повторно.

– А если я откажусь подписывать? Вы охренели?! Из-за сопелек у соседки я должен сидеть с ней запертым в загоне?! У меня работа, алле! Дела! Да я ее даже не знаю, эту дуру болезную!

– Тогда мне придется вызвать полицию. Такие правила. Всем, кто с высокой температурой – тест, карантин. Всем контактировавшим тоже. Вы что, хотите новую эпидемию?!

– Я?! Я нихрена не хочу, я хочу из квартиры выходить!

– А я хочу на Мальдивы, – совершенно серьезно отвечает врач. – Не все желания в этой жизни сбываются. Что вы как маленький, Вадим Егорович? Сказали нельзя выходить – значит, нельзя. Иначе штраф, за каждое нарушение – пять тысяч. Любой каприз за ваши деньги, но информирую, что систематические нарушения влекут за собой уголовную ответственность. Согласитесь, обидно заработать статью на ровном месте?

– Вы даже не представляете, как.

– Вот и замечательно. Я вам оставлю номер, пишите мне в WatsApp, пожалуйста. Если есть возможность, последите за девушкой. Будет задыхаться – вызывайте скорую, температурить дольше трех-пяти дней, пишите мне. И сами не рискуйте, помимо модных болезней ходят и обычные орви, берегите себя. Побольше витаминов, овощей, фруктов. Никому не говорите, что я посоветовала, но глинтвейн отлично прогревает. Разумеется, это касается здоровых взрослых, больным – никакого алкоголя!

– Фрукты, овощи, – бурчу я, – где я их найду, если выходить нельзя? Жрать я что должен?

– Закажете доставку. Если уж совсем немощные и малообеспеченные, я передам ваш адрес в соцслужбу. Передать?

– Не надо, – стиснув зубы, отвечаю. – Справимся.

Врач улыбается:

– И я так думаю. Да вы не волнуйтесь так. У девушки обычный грипп, придет отрицательный тест – и будете свободны. Всего доброго.

Я долго сижу на кухне, не зная, то ли расхохотаться, то ли психануть и побить все чашки. Карантин? КАРАНТИН?! Твою же мать!

– Последите за девушкой… будет задыхаться… конечно, будет, я ж ее придушу!

– Не ругайте Дашу, – слышу я голос мальчишки. – Это я вызвал врача. Она меня уже отругала. Честно, Даша не знала! Вы сильно злитесь?

– Сильно, – говорю я. – Теперь мы как минимум на пять дней здесь заперты. Ты пропустишь школу, останешься неучем и всю жизнь проведешь за кассой в «Пятерочке», твоя Даша забудет, как пилить ногти, а я…

Я, к счастью, провел самую важную встречу. Подготовить документы и согласовать проект с Пашкой можно дистанционно. В пятидневном карантине, если вдуматься, нет ничего катастрофического. Но если нас закроют на пару недель… я тогда точно убью одну маленькую белобрысую девицу.

– Простите, – опускает голову ребенок, – я не знал, что такие правила. Я испугался, потому что Даша тяжело дышала и кашляла.

Ого. Может, я недооценил ее температуру?

– Чего там с ней? Тащи рецепт. Надо добыть лекарства и придумать, чего бы пожрать.

Удивительно, до чего дошел прогресс: оказывается, вылазка огородами в шляпе и с накладными усами до аптеки отменяется, все лекарства Богдановой выдали. Ничего особенного в диагнозе нет, обычная простуда.

– Прямо хреново? – спрашиваю мальчишку.

Он пожимает плечами. Его страх можно пощупать, настолько он сильный и реальный. Я даже не могу толком беситься, потому что сложно упрекать за не поддающиеся контролю эмоции. Возможно, я даже могу понять его страх, в детстве я пару раз испытывал нечто похожее. Ты слишком маленький, чтобы помочь и понятия не имеешь, что происходит, а единственному близкому плохо и кажется, что нечто жуткое уже тянется к тебе из темноты. Даже если по факту не происходит ровным счетом ничего особенного.

– Ладно, не рыдай только. Все норм. Отсидим срок, здоровее будем. Прогуляешь школу, соберешь корабль.

– А можно вас попросить?

– Ну.

Надо бы пожрать. В холодильнике была курица, ее можно запечь. Но это сегодня, а потом без доставки не обойтись. Можно попросить Пашку, но как же не хочется грузить его проблемами именно в тот момент, когда он должен начинать работу!

– Даша спит на раскладушке. Ей неудобно, и врач сказала, что это плохо для легких. Может, вы пустите ее на диван? А я отдам вам свою кровать. Я помещаюсь на раскладушку, правда! И люблю на ней спать!

Меня передергивает от мысли остаться в той комнате на ночь.

– Боюсь, малой, я на твоей кровати не помещусь.

Поднимаюсь, направляясь в маленькую спальню, и с трудом делаю шаг за порог. Хорошо, что Богдановы сделали минимальную перестановку, не так тошно. Сама Даша свернулась клубочком под пледом на видавшей виды хлипкой раскладушке. Когда я захожу, она с трудом открывает глаза и кашляет, хотя заметно, что сил на это у нее немного.

– Сильный ход, – хмыкаю я. – Заболеть, чтобы не выполнять свою часть сделки – умно. Но вот посадить меня на карантин явно повод для компенсации. Идем, обсудим дальнейшее сотрудничество.

Наклонившись, я подхватываю ее на руки. Плед падает на пол, и Богданова вздрагивает от холода. Она ужасно горячая. Глаза покрасневшие, больные. Я ловлю себя на том, как вслушиваюсь в ее дыхание, пытаясь уловить тяжесть или хрипы. Но кашель поверхностный и сухой, ничего страшного на первый взгляд с ней не происходит.

– Положи меня на место… – у нее заплетается язык.

– Хочешь заразить ребенка?

– Я…

Безотказный аргумент.

– Нет, но… а…

– А я болел этой гадостью в тюрьме. А если это не та гадость, то зараза к заразе не липнет.

Когда я кладу ее на диван, эта ненормальная пытается встать.

– Надо покормить Ваню.

Я силой укладываю ее обратно и даже размышляю, как бы так привязать. С нее станется бежать проверять уроки или смотреть, вытерла ли деточка сопельки на ночь.

– Там есть еда. От ужина бутербродами он не сдохнет.

У нее заканчиваются силы. Богданова опускается на подушку и всхлипывает.

– Не обижай его, пожалуйста. Он не знал, что так получится. Испугался. Я еще ни разу не болела.

Поддавшись порыву, я протягиваю руку и вытираю слезы с горячих щек. Даша кажется совсем крошечной, намного худее и слабее, чем должна быть девушка ее возраста.

– Нас определенно ждут интересные пять дней, ромашка.