Глава 14
Марина
Висеть на плече у Данила не слишком удобно, но весело. Если бы он не позорил меня, и не шлёпал по заднице…
— Дань, прекрати! — я пытаюсь вернуть свою юбку на место. Но Данила кусает меня за бедро:
— Щас съем! — говорит плотоядно.
— Мы же только поели! — смеюсь.
Пока мои бедные ступни не заживут, он обещался носить меня на руках, на плече и подмышкой. Этот ужас, который я там пережила, никогда не забыть. Я попала в течение! И меня унесло далеко. Я хотела вернуться, пыталась, плыла. Но море как будто меня не пускало.
Я отчаялась, в маску попала вода. Я так сильно её наглоталась. Это жуткое чувство, когда спасение близко. Ведь вот же они, заветные камни! Но сил нет достать. И ты болтаешься в солёной воде, как в тисках, и думаешь о разном.
Вспомнила маму. И то, как мы с ней поругались недавно. И то, как я часто была не права. Кацубеева вспомнила. Ведь всё-таки, как ни крути, а нам было хорошо с ним! По крайней мере, первое время. Даню вспомнила. И подумала, что зря я с ним так. Ведь сама же дала? Так чего ерепениться.
В какой-то момент у меня получилось. Меня перестало тянуть, поток воды ослаб. И я смогла вылезти. Не чувствуя боли, цеплялась ногами, ползла. Оцарапалась в кровь! После выбрала место, где воды было меньше всего. Закуток между скал. И сидела там долго-долго. Начинало темнеть. Меня буквально трясло от холода. Слышно было, как громко кричат моё имя арабы.
«Неправильно», — думала я, — «Не Мария! А Марина».
И тут, сквозь помехи, сквозь шум набегающих волн, я услышала Даню.
— Мари-и-и-и-и-ин! — прокричал он достаточно близко. Я охрипла, и сил не хватало ответить ему.
Он увидел, он просто увидел, подплыл, поманил. И меня отпустило. Я слово прозрела.
— Марина! Марин! Ты жива! — он смеялся, махал мне руками.
А после помог мне сползти. И буквально тащил на себе.
— П-п-п-п…, - пыталась я попросить у него прощения.
— Потом, Мариш, всё потом, — убеждал.
Мы доплыли. Вдвоём. Я забыла Нинкину маску там, в том месте меж скал, которое стало спасительным.
Было больно потом! Когда Эндрю какой-то бурдой поливал мои ноги.
— Терпи, мой хороший, терпи, — уговаривал Даня. И дул.
Он тоже порезался. Я это увидела после. Когда тем же вечером лежала у него на плече, в его номере. На помятой постели. И секс в этот раз был другим. Откровением! Я и не знала, что этот огромный, нелепый бугай может быть таким нежным и чутким.
— Ты порезал ручку, — поцеловала я его палец.
— Пустяки, — он уткнулся в макушку, — До свадьбы заживёт, вот увидишь.
Данила опускает меня на лежак.
— А полотенечко постелить? — возмущаюсь с притворной обидой.
— Блин! — сокрушается он, — Полотенечко.
— Давай, я постелю? — предлагает Серёга, — Поднимай эту тушку!
— Зачёт! — усмехается Даня.
— Какая я тебе тушка? — пытаюсь достать до него.
— Аппетитная, — Даня целует меня в приоткрытую шею.
Алла с книгой сидит на соседнем со мной лежаке. Парни стелятся. Я, получив всё, что нужно для счастья, ложусь, расслабляюсь. Смотрю на неё:
— Ал, ты хоть бы дала почитать мне чего-нибудь, что ли? Чего у тебя там?
— Ю Несбё, «Кровь на снегу», — демонстрирует Алла обложку.
Я кривлюсь:
— А там хоть любовная линия есть?
— Ну, любви нам и в жизни хватает, разве не так?
Она смотрит на Даню, который несёт нам мороженое.
— Детям мороженое, бабе цветы, — комментирует.
— Интересно! — вторгается Алла, — И где же цветы?
— Так вы же не бабы, вы девушки! — практикует своё остроумие Данька.
— Ну, спасибо за комплимент, — Алла смеётся.
А я призываю его сесть со мной.
Он опускается рядом и трётся носом о мой голый живот. На затылке его видно лысину. Ранняя, надо же! Данька, наверно, не в курсе, что начал лысеть? Я ему не скажу! Он совсем не такой, как другие мужчины, которых любила. Хотя… А любила ли я? Но сейчас знаю точно. Люблю.
— Как ножки? Болят?
— Нет, я их даже не чувствую.
— В смысле, не чувствуешь? — пугается он.
Я смеюсь:
— В смысле, ходить разучусь! Будешь учить меня заново.
— А я всю жизнь тебя буду носить на руках, — он глядит на меня таким взглядом, что сердце сжимается, ноет, щемит.
И какая-то боль, очень-очень приятная, заставляет ответить ему:
— Я согласна.
Валера
— Нинок, подожди! — кричу ей вслед. Нина уже доплыла до понтона.
Я ловлю её мокрую, хрупкую. Она поднимает на лоб свою маску. Трубка болтается сбоку.
— Чего? Что-то видел?
— Да я думал, проведаю нашу мурену? Нырну, — говорю.
Нинка весело смотрит. Мотив на лицо! Я делаю вдох и ныряю, отплыв так, чтобы никто не задел…
Она там! Только нос торчит из камней. Кто не знает, её не увидит. Слишком созвучна окраска мурены с камнями. Её видим лишь мы.
Нинка уже дала ей имя. Флотсам, так звали одну из мурен в её любимой сказке про русалочку. Сокращённо — Флотти.
Найденной веточкой я тычу в неё, призывая «выйти из сумрака». Только Флотти не хочет. Беззвучная пасть открывается и закрывается.
Вынырнув, я объявляю:
— Сидит! Передавала тебе привет.
— А ты ей мой передал? — Нинка смеётся.
— Нырни и сама передай! — говорю.
— Я боюсь, — машет она головой.
Нинка ещё никогда не ныряла. Это то, чему я никак не могу научить. Значит, будем учиться насильно!
Обхватив её нежно за талию прямо в воде, прижимаю к себе. Прижимаюсь губами к губам. Зажимаю ей нос и ныряю! Воздуха в лёгких хватает надолго. Я делюсь кислородом с любимой через наш поцелуй.
Когда мы выныриваем на поверхность, Нинка потрясённая этим кульбитом, толкает меня:
— Ах ты, хитрый!
Я подплываю к ней ближе:
— Это был твой первый нырок на задержке дыхания.
Нинка смущается, мило краснеет. Как я люблю видеть Нинку такой…
— Синие губки, на берег! — командую.
Она забирается на плавающий мостик. Следом за ней забираюсь и я. Когда возвращаемся вместе, ребята уже разложились. Маринка в бинтах, Даня, Серый.
— О! Вот они, наши ныряльщики! — видит нас Алла.
— Вы бы чего принесли хоть разок, — упрекает Данил, — А то вечно с пустыми руками.
— Мы вам приносим, — говорит ему Нина, — Эмоции!
— Это где? Покажи? Дай потрогать! — тычет он в Нинку своей пятернёй.
Та хохочет! Боится щекотки. Я и сам щекочу иногда, пытаясь её разбудить…
Еженощно у нас с Нинкой «уроки любви». И она ученица способная! Недавно сама оседлала меня. В этой позе она довела до оргазма буквально за пару секунд.
— Тебе не понравилось так? — улеглась под бочок.
— Наоборот, — я обнял её, — Слишком понравилось.
С Нинкой я словно другой! Я как будто не знал себя всё это время. Я не знал, что способен любить. Точнее, за любовь принимал совершенно иное, похожее чувство.
— Я пойду маску сдам, — произносит она.
Отпускаю её. Сам сажусь на лежак, вытираюсь. Маринка по правую руку болтает ногой, перетянутой белой повязкой.
— Сегодня Иришка звонила, — загадочно тянет.
— М? — я смотрю на неё.
— Я сказала, что так благодарна ей за эту поездку! Так она теперь думает, мы помирились.
— Так, а мы помирились? — смотрю на неё.
Трепыхаева щурится. Палец, который она собирается мне показать, не мизинчик, а средний. Я смеюсь, достаю свой средний палец. И цепляю им Маринкин. Мы миримся, как на мизинчиках.
— Море волнуется, раз! — слышу голос девчонки.
— Море волнуется, два! — повторяют подружки, с которыми эта играет в игру.
— Море волнуется, три! — кричат уже вместе, — Фигура на месте замри!
И застывают в немыслимых позах.
Маринка смеётся:
— Как думаешь, что это было?
— Ты о чём? — говорю я.
— Наш отпуск.
— А как тебе кажется?
— Мне кажется, это любовь.