Глава 19 · Покой

— Мне тут не нравится, — пожаловался Романов.

Я хмыкнула, рассматривая лес вокруг. Так-то, если честно, «здесь» и мне не нравилось.

Окрестности Владимира на первый взгляд казались приятным местом: укрытые снегом леса и поля, приличные дороги. Извозчик за рубль с ветерком довез нас до Крестовского, еще и смотрел так жалостливо. Наверное, не стоило представляться родственниками одного из отправленных в «Покой».

Поехали вчетвером — Распутин остался в городе, хотел что-то узнать у коллег. Ну или не хотел светиться в «Покое», черт его знает. Романов же, щеголявший теперь волосами цвета воронова крыла с синими прядями, вставивший себе черные линзы и где-то ухитрившийся раздобыть элегантные черные штаны, рубаху и приталенное пальто, заявил, что «все может быть важным для национальной безопасности». Элька с Максом превратились в моих теней, и вот теперь мы вчетвером неспешно шли по дремучему лесу, который, вроде как, был частью поместья Крестовских. Где-то там, впереди, должно быть само поместье и те, кто в нем содержался, а пока…

Пока о том, что мы вовсе не в гостях, напоминала атмосфера. Густая, неприятная, давящая. Под ногами хрустел снег, иногда вокруг поскрипывали ветки — и тишина вокруг. Не то чтобы я рассчитывала увидеть какого-нибудь психа или услышать неспешный разговор двух вышедших на прогулку местных постояльцев, решивших, что зимний полдень — лучшее время для моциона, но все же.

Что-то витало в воздухе. Что-то, заставляющее шрамы слабо чесаться, рождающее не злость и желание сражаться, а какую-то глухую тоску и странное чувство родства. Словно живущие здесь познали черный холод лучше всех остальных…

Или мне хотелось так думать. Ильич долго объяснял, что не все ощущения от метки — чувства Покровителя, многие — какая-то моя «проекция». Заумно, но я поняла: часть того, что идет вроде бы от дара, на деле просто мои придумки.

Впрочем, какая разница? Есть и есть.

— Я ничего не чувствую, — после паузы проговорила Элька.

Романов хмыкнул.

— Что? — вскинулся Макс. — Это ты… вы тут чувствительный.

Уже-не-альбинос хмыкнул еще раз.

— У местной атмосферы, очевидно, магическая природа. Разумеется, госпожа Дубова ее не ощущает.

— Тут тихо, — оправдалась Элька. — И я понимаю, те, кто тут… Им сложно. Но я бывала в клиниках и все такое.

— Морозова? — повернулся ко мне Романов. — Рассудите нас? Я так понимаю, господин Колесов тоже глух к местным эманациям.

— Нет тут ничего, — буркнул Макс.

Принимать чью-то сторону не хотелось.

— Не самое приятное место, — я постаралась выразиться нейтрально. — Но, возможно, потому что мы знаем, что тут находится.

— Нет, госпожа Морозова. Совсем нет, — безрадостно усмехнулся Романов. — Потому что местные обитатели живут в плену собственных кошмаров и иногда те прорываются наружу.

— Вы много знаете о таких местах?

Какое-то время Ник молчал, равнодушно переставляя ноги. Потом признался:

— Мой родственник находится в подобном учреждении. Его дар поглотил его разум. Иногда мне кажется, что гуманнее было бы… Неважно.

Я посмотрела на друзей. Молчаливые, собранные…

— Уверены, что хотите идти внутрь? Еще не поздно повернуть назад.

— Все в порядке, — заверила Элька, поправив очки. — Может, мы что-то заметим. Мало ли.

— Обычно в таких местах есть два отделения, — негромко заметил Макс. — И большее из них вполне… нормальное. Просто больница.

— В обычных — да. Их десяток на всю страну, — безрадостно проговорил Романов, — и там большая часть пациентов — просто маги с трудностями, которым не получается помочь дома и за которыми нужно наблюдать. Но «Покой» — ментальный приют для магов Корпуса. Думаю, большая часть местных обитателей совершенно безумна и находится в капсулах.

— Что это? — я обернулась к Романову.

— Андреев не просветил? Ментальный пузырь, полностью блокирующий взаимодействие с внешним миром. Эдакая карманная реальность только для тебя, — поежился Ник. — Человек просто спит… На вид. Но часто его магия бунтует и вырывается в мир. И другие это чувствуют, как мы сейчас. Кстати, если сомневаетесь, реален ли мир вокруг вас, попробуйте сделать то, чего никогда не делали. Бутылку об голову разбить или еще что. Если вы оказались в капсуле, то почти наверняка почувствуете себя как во сне, словно действуете не совсем вы. Капсула всегда работает с разумом того, кто в ней оказывается, поэтому принципиально новый опыт ей моделировать сложно.

— Личный опыт? — невинно полюбопытствовал Макс.

— Именно, — с прохладцей отозвался Романов.

И замолчал.

Из-за поворота дороги показалось Крестовское. Окруженное еще одним забором поместье на небольшом холме выглядело вполне обычным. Большой одноэтажный господский дом, слева и справа — домики для слуг, амбар, хозяйственные постройки. В центре — площадь с выключенным сейчас фонтаном. Порядком занесенный снегом парк вокруг, тонкие очищенные от снега дорожки.

И все та же тишина. Да, мы приехали в выходной, но не в церкви же все? Хотя дым вон вился, отопление тут работало.

— Идемте, что ли, — предложила я.

Макс первым направился к массивным внутренним воротам.

План был простой: поболтать с этим Разумовским, узнать, почему отец давал деньги этому месту. Потом напроситься на «экскурсию», попробовать разыграть эдакую любопытствующую особу, увлеченную Корпусом и всякими небылицами, и в этом мне должен был помочь «жених». Глядишь, выгорит.

Я приготовилась долго договариваться — за первые ворота мрачный молодой охранник нас едва-едва пустил, а экипаж и вовсе развернул — но стоило постучать, как дверь отворилась быстро и без скрипа.

— Доброго дня, — поприветствовал меня полноватый мужчина с залысинами. — Госпожа Морозова?

— Все верно. Олег Васильевич Разумовский?

— Он самый. Проходите, проходите. Вы уж извините, меня после вашего звонка отвлекли, вот Петру на входе и не сказал, чтобы он вас ждал. Пришлось вам пешком идти, нехорошо это… Но ничего, у нас тепло, чай есть, напитки всякие, все прочее.

Кажется, он хотел мне угодить. Хотя и я сама видела, и зверь внутри подсказывал: он тут не последний человек. И вообще маг сильный, пусть и зачем-то — по мнению холодной черноты внутри шрамов — не сражающийся грудь на грудь, а «зализывающий чужие раны».

Разумовский на меня посматривал. Вел к одному из строений, рассказывая историю «Покоя», о количестве постояльцев, диагнозах… Но я видела, что это только видимость настоящего разговора. Присматривается, изучает. Решает, как себя вести. Не знаю уж, что он себе придумал, но похоже я, в своем черном пальто, невзрачных штанах и почти экспедиционных сапогах поставила его в тупик.

Ну и ладно. Все равно ничего не понимаю во всех этих красивых словах и дипломатии.

Судя по речи Разумовского, в «Покое» был основной корпус, в центральном здании с самыми мощными защитами, для «постоянных постояльцев», и еще один дополнительный, маленький, в бывшей людской — там размещались те, кого не удалось вылечить в управлениях, но кто, как рассчитывали местные целители, поправится. Нас же Разумовский отвел в неожиданное большое, пусть и одноэтажное, строение с широкими окнами. Не людская, но и не конюшня же…

— Бывшие теплицы, — пояснил он, заходя в холл и отряхивая снег. — О, Люсиль, документы по Абрамову готовы?

Проходившая мимо девушка с кипой бумаг в руках покачала головой.

— Сделай, после обеда выписываю. Идемте, нам налево. Тут раньше потолок стеклянный был, чего только не росло… но все то — одно развлечение, и как только наше заведение тут появилось, все перестроили. Хотели два этажа сделать, да низко… Ладно, что это я. Проходите, проходите.

Разумовский подвел нас к массивной двери с надписью «заместитель главного лекаря Разумовский О. В.» За дверью обнаружилась небольшая комнатка со столом секретаря, за которым сидела женщина в годах. Словно сторожила дверь в следующую комнату. А, может, и правда сторожила.

— Мария, чай господам готов?

Женщина кивнула.

— Ну и прекрасно. Вы заходите, я сейчас заберу, — Разумовский поднял левитацией поднос. — Проходите, там места у меня немного, конечно, но вам должно хватить.

Кабинет лекаря напоминал каморку Ильича, разве что чуть больше: стол, стулья для хозяина и посетителя, стеллажи с книгами. Только вместо дивана — кушетка, рядом с которой имелся еще один стул, ну и самовара нет.

Я уселась на кушетку. Так, чтобы все видеть. Элька села рядом, прикипев взглядом к книгам.

— Садитесь, садитесь, — Разумовский поставил поднос на свой стол и, протиснувшись мимо рассматривавшего кабинет Макса, принялся рыться в шкафу у стены. — Все совершеннолетние? Есть тут кое-что…

Коньяк. Три бутылки. Ром, виски, мартини… И колбаса с хлебом из небольшого ледника, обнаружившегося все в том же шкафу.

— Мы бы вас прямо сейчас покормили, но суббота, у нас в столовой урезанная смена, горячее через час принесут, — извиняющимся тоном проговорил Разумовский, сев за свой стол.

— Да все нормально, — у меня не было ни одной мысли, как правильно себя вести. Одно дело этот Мерцевский, в котором один гонор, другое — сильный целитель. — Не проблема. — Я взяла кружку с чаем и, подумав, потянулась за колбасой с хлебом. Ну а что? — Слушайте, я честно скажу: ваш звонок стал для меня неожиданностью. Вы говорите, что для продолжения проекта нужны средства… А какого именно проекта? Отец не передал дела, так что…

— О. Простите, я не подумал об этом. Видите ли, — Разумовский налил себе чай и достал из стола папку, — девять лет назад ваш дед, светлая ему память, предложил нашему заведению стать, скажем так, экспериментальной площадкой для одной из своих старых идей.

Элька напряглась. Вон как Романов с Максом руки сжали…

— Не переживайте, никаких ужасных историй про больных, которым вскрывают череп или мучают током, — быстро заверил лекарь, — речь шла о методах лечения эмоциональных провалов и регресса поглощения. Знаете, что это такое?

Я попыталась вспомнить.

— Поглощение — это когда дар захватывает мага, так?

— Строго говоря — это когда дар захватывает мага насовсем, госпожа Морозова. Временный захват — это провал. И, если уж быть точным, захватывает не дар, а эмоция, его подкрепляющая. Ваш дед предложил пару сырых идей… Ну и средства на их доработку и воплощение. Увы, до результатов Владимир Геннадьевич не дожил, но его сын финансирование продолжил и добавил новые транши на нужды больных безотносительно их участия в наших программах. Это были довольно щедрые пожертвования… Эм, неважно. Вот, тут все документы, держите, — Разумовский протянул мне папку, — выписки по годам и расходам. Ваш отец не требовал их, но я, как и мой предшественник, предпочитаю все держать в порядке. Никто не застрахован от того, чтобы оказаться здесь, м-да… Итак, проект. Я не буду вдаваться в технические детали, если среди вас нет менталистов, — он сделал паузу, и я покачала головой. Ильича можно было позвать, но пока — рано, — или целителей с уклоном в исцеление разума, то, боюсь, понять тонкости будет сложно. Но если обобщить почти десятилетие работы, то мы сейчас вплотную подошли к созданию стабильно работающего артефакта, способного полностью, комплексно подавить дар.

Лекарь сказал это — и замолчал. Вон, по лицу Романова вижу — он впечатлен. И Элька тоже. Только Макс тоже ничего не понял и старается вежливо улыбаться.

— Поясните, — сдалась я. Смысл делать вид что я все знаю?

Разумовский приободрился. Видимо, думал что я просто отмахнусь.

— Способов подавления дара существует несколько, но все они сосредоточены или на чистой работе с эмоцией, вызывающей нежелательное обращение к магии, или на блокировании самого магического импульса. Оба варианта возможны как временная мера, но есть проблемы: постоянное подавление эмоций через жесткий блок или становится неэффективным со временем, или приносит вред. В случае полного погружения в деструктивное эмоциональное состояние полное же подавление этого состояния оставляет человека безвольной куклой. Подавление вспышек магии хорошо, когда эмоция не деструктивная и не сильная, иначе она сама по себе уничтожает разум. Можно применять меры в комплексе, и мы этим тут и занимаемся, но, как вы понимаете, в условиях, например, проживания дома на это нужно много ресурсов и знаний. Задумка вашего деда — создать компактный амулет, который, возможно с контролируемым приемом алхимических препаратов, полностью подавит дар и эмоцию, его провоцирующую. В идеальном случае даже оставит магу универсальную магию.

Я сглотнула. Догадываюсь, для кого нужны были все эти исследования. Точнее, их результаты.

— Работа была проделана большая, у нас были согласные пациенты и члены их семьей. Люди Корпуса готовы служить своей стране до конца… И многим, кстати, помогло. Но пока мы применяем артефакты аккуратно, только под контролем, тут. Но пара прототипов для домашнего применения у нас имеется, тут дело за сертификацией, ну и некоторые процессы нужно доработать. Нужен альтен, Корпус в этом проекте не заинтересован, нужно золото и серебро для стандартизации процессов создания, без которого не получится никакого узаконивания… К сожалению, наши бюджеты такие исследования не предполагают. Но если все удастся завершить, то мы сумеем помочь многим людям, избавив их от необходимости находится в нашем и подобных заведениях, избавим от многих побочных эффектов. Есть потенциал и пожизненной коррекции.

— Если род Морозовых откажется, ваши исследования профинансирует корона, — глуховато проговорил Романов.

М-да, конспирация у него не особо хорошо получается.

— О… Нам подойдут любые источники, — заверил Разумовский. — Направление очень перспективное, нам удалось объединить сразу несколько типов идей и вложить в артефакты седьмого типа сложные ментальные конструкты… Ладно, в общем, вот, — он вновь указал на папку. Обвел нас глазами и, помявшись, признался: — это — действительно важный и способный помочь многим проект. Но я не уверен в том, насколько коммерчески успешным будет производство артефактов такого типа. Узкая направленность, и у пациентов, очень часто, мало средств.

— Я понимаю, — кивнула я. И, подумав, спросила в лоб: — Сколько?

Сумма оказалась немаленькой. Но отец — я заглянула в папку — переводил и больше, он еще и просто «Покою» доплачивал. Совестливый какой… И ничего — не разорились.

— Хорошо, — кивнула я. Надо, кажется, учиться отказывать… — Про исследования. Я подпишу чек. А остальное… Покажите, как и что тут у вас? Говорят, есть те, кто рассказывает всякие чудеса про Ту Сторону. В интернате ходили слухи, что тут держат Ушедших.

Разумовский подобрался и покачал головой.

— Это лишь байки, госпожа. Те, о ком вы говорите, перестают быть людьми, и им не место в нашем мире и уж точно — в нашем заведении.

— Неужели все рассказы о том, что к вам ссылают тех, кто много знает — байка? — невинно поинтересовался Романов. — Нет никого, кто узнал много и теперь лечится тут?

— Я слышал о тех, — вклинился Макс, — кто своими глазами видел, как из людей делали Измененных. Их объявили безумцами чтобы не болтали.

— Байки, — отмахнулся Разумовский.

— И что, никто не рассказывает ничего интересного? — надавила я, решив корчить из себя богатую дуру. — Совсем? Мой род готов поддержать ваше заведение сверх оговоренного… Но не просто так. Считайте моим личным капризом. Я девять лет провела в интернате и слышала, что происходит в местах подобных вашему. О том, как познавшие тайны Той Стороны томятся здесь годами. Даже если это все и ложь, то я, коль здесь, хочу на них посмотреть. Послушать их.

— Госпожа, пациенты — не… не существа в зоопарке.

— Разумеется. Но ведь все люди хотят быть выслушанными, разве нет? — я постаралась мило улыбнуться. — Едва ли им станет хуже. Я удовлетворю свое любопытство, прикоснусь, можно сказать, к тайне, вы получите финансирование. Все в выигрыше. Если опасаетесь, что мы вчетвером потревожим ваших больных то давайте я с моим женихом прогуляемся по территории, а мои вассалы изучат все ваши выкладки, на прототипы посмотрят. Может, что-то я приобрету… Для личного пользования.

Странный какой-то взгляд стал у Разумовского. Очень странный. Но он, после паузы, кивнул и поднялся на ноги.

— Идемте. Можете взять папку, у меня есть копия. Проведу вас к моему заму по проекту, Черкасовой, ну и экскурсию устрою, если уж так хотите. Послушаете и уясните себе, что все эти истории о жутких санаториях и просветленных, узнавших тайны и запертых за это знание — бред, как и то, что рассказывают сошедшие с ума маги.

Черкасова оказалась коллегой Разумовского, немолодой худощавой женщиной, отдаленно напоминавшей Пирогову. Элька быстро забросала ее вопросами, подключился соображавший и в артефактах Макс — и за них можно было не волноваться.

Мне же предстояла экскурсия по психушке.